10:41 

Аллоль Блальдье
Cogito
Добровольно распластан закат: всё для губ твоих, ночь, утоляй! Величайшая алхимическая реакция за окном, в ней – всё, что нужно, чтобы понять суть сталкиваний и разрывов компонентов мира, так образно-ясно и так глубоко по своему смыслу, что, наверное, никто этого не замечал, и я – случайно, как случайно каждое чудо в жизни человека, отдавшегося сознательному: с закрытыми глазами – кистью по палитре, и этот составляющийся из иррациональности и доверия к ней цвет. Я помню все штрихи, из которых разворачивается портрет, но пока что не знаю, какого цвета каждая новая линия. Отбросить кисть и рисовать пальцами, трепетно, словно проводя по телу, почти касаясь губами нарисованных рук, как окунаясь: ночью – в закат, темнотой накрывающего одиночества – в Его непостижимый цвет, дышать в них, тяжело и неосознанно, но не дотронуться окончательно и не разрушить. Позволить желаниям с полными горстями воспоминаний властвовать, покрыв чёрной краской разум. Ощущение черноты ночи, слишком густой от одиночества и – дождался! – отречения от бесполезного себя в пользу иррационального: чернота не может быть вылита – вовне, не может быть выпита – внутрь. Разглаживаю эту дурманную мазь, становящуюся второй кожей, более чуткой к ночным повелениям и слияниям – руки, скулы, плечи, чёрное на нейтрализованном белом, так никогда и не сказанном; касаться картины и понимать, что она написана почти тем же переживанием, моим глубинным – о Художнике, таким же густым и терпким, как опрокинутая на меня ночью чернота.
Я не умею рисовать и припадаю к бумаге, как к любимому, это одни бессильные касания в попытке почувствовать Его – невыразимо прекрасного, невыразимо, невыразимо… Я ничего не создал, я хочу отклика, а не творить, хочу, чтобы картина была дырой во времени к прошлому, к живому Альмину, к Нему прикоснуться. Я не умею рисовать и не рисую. Отбросить кисть, кисть не нужна, прикрывающаяся тем, что на ней – краска: распознать, что она – лезвие. А по картине нужно – самым чутким, губами, но – они слепы и неповиновенны, ими не рисовать, а подчиняться, но мне – некому, нечему: не умею, не могу, бумага безмолвна, от неё нет отклика. Единственное невыполнимое желание обессиливает, хочется опуститься на пол и закрыть лицо руками в красках – не для того, чтобы плакать, а для того, чтобы кожей полнее почувствовать и понять наконец: густой обман на ладонях, каких бы возможностей он ни таил в себе, чудодейственный, я не могу.
Обессиливает. Комната плывёт в тёмных разводах, нечётких крупных мазках – я всё заляпал своим порывом, оставляя каждый новый звук следом краски, но это не выплеск режущего душу наружу, а подтверждение его. Почти ничего не видеть и от этого двигаться бессмысленно-свободно, как в опьянении – так-то я рисую… Художник же исполнял у мольберта строгий танец, пропуская сначала каждое движение через себя и лишь затем, идеально выверенным – к картине: клонился к листу и, словно вдруг найдя точку опоры кистью, отталкивался, оставляя штрих… Сложить в воображении родной профиль из сотни резких полосок – вот же Он, потянись к Нему замирающее-восхищённым вдохом, воскресая и надеясь, вставая из себя – упади ещё ниже, упади на пол, упади глазами в слёзы, голосом – в спазм, запрокинь голову и почувствуй горячие дорожки по щекам, они – к Нему, но по несовершенству всего твоего – вниз.

URL
Комментарии
2011-04-09 в 22:52 

Самая первая строка читается как цитата из какого-то стихотворения. Кто-то кроме меня заметил, что в ней спрятался анапест?

2011-04-18 в 21:09 

Аллоль Блальдье
Cogito
Demy_Taylor Я! Потому что сначала это был стихотворный вариант, расплывшийся в прозу.

URL
     

Замкнутое пространство

главная