Аллоль Блальдье
Cogito
Дом – резко сквозь утро – вокруг своей оси, стёкла – вовне – потоком взблесков мелодичной мгновенной гибели, ударяющей затактом к ветру, взвывающему неистово. Рывком – к окну, из окна, удерживаясь на подоконнике как-то случайно, грудью и шеей – в вихрь, мгновенно иссекающий кожу, выпускающий всю жизнь томившийся вопль из – скорее! – самих лёгких, забивая их солнечной смесью сияния и боли – стеклом и снегом. Повторять вращение дома обрывающим связи поворотом внутри себя, удерживаясь на подоконнике комнатой: противопоставила центробежной силе что-то нефизическое. Быть с воздухом откровенным, в одном с ним неистовом взбунте. Круговерть и неразбериха сторон света, Надир и Зенит кружатся, сорванные и взбудораженные возможностью соития; центр вращения дома отныне – центр мира, а дом – башня, уходящая в небо столбом обломков. И – за пару мгновений всё стало будто чуть прозрачней, а затем каждый обломок вывернулся и стал пухом. Недоумевая, молчать в разрушение, только разогнавшееся, и словно в замедлении теперь… – предательство материи, она перерождается. Небо, земля и замеревший разгул между ними заволокнуты пухом, сероватым, неосязаемым, вытесняющим бунтарство из воздуха, ветер теряется в нём. Пытаясь взглянуть вниз, не веря, задыхаясь от липкой массы в лёгких, отклоняюсь чуть сильнее – сквозь заполненное горло спазмом пробивается кашель, толкает и выталкивает. Нечем дышать, и падение какое-то несуразное, напудренное лишними секунами, и уже полна кровавыми комками моя прекрасная рваная рана, знак отречения и причастности к перетворению, а внизу – ужасная смерть.
Просыпаться с кашлем, рвущим и разделяющим такты сна – одного из лейтмотивом звучащих в самовластном течении и прерываемых бодрствованием – оно же отражается с разной степенью недостоверности в моём сознании и хранится где-то позади, но не важно – мне нужно досмотреть, дочувствовать до настоящей смерти это разрушение-освобождение, никогда не осуществляющееся и от этого всё более желанное. Слишком раззадоренный предвкушением, домысливанием неизменно обрывающихся прелюдий, я уверяюсь, что знаю, чего желать.
Охота на мечту, когда одно не вполне чётко понимаешь: хочешь ли ты её поймать, или она – с тобой побегать, мимолётным отзвуком и отблеском напоминая о себе в беге сквозь реальности. Издалека кажущаяся достижимой, отвлечённой, танцующей, приманивает, и ты, вмиг обезумевший, кидаясь тигриным движением, с разбегу налетаешь на незамеченные преграды и платишь кровью – а ведь знал, что не дастся, знал и помнил об этом, пока не сверкнуло вдалеке прозрачно-желанное, одним намёком на возможность выводящее из-под контроля. И сталкиваться с другим, включать в наше с ней перекидывающееся молнией взаимодействие фрагменты мира, отмеченные этим столкновением, бурным, мгновенным и проникающим, когда понимать их не успеваешь – но это позже – а свой самый живой след оставляешь, как и они – в тебе. Каждый раз, разбиваясь и стряхивая ладонью кровь: это не то, не освобождение, и ещё более страстно – к нему, вот же, совсем рядом этот разрез, стеклянные края, брешь в реальности… И всё это ведёт необъяснимое желание его, намёком только: притяжением вырывает куски оболочки и вталкивает в тебя куски мира, может быть, само над этим не раздумывает, но они, хаотичные, отмеченные расхлеставшимися и тающими бликами освобождения и только поэтому обрушенные на тебя, оказываются значимыми. Это позже понимаешь, когда падаешь на землю от усталости и то ли забываешься нечётким, тонким сном, то ли погружаешься в не совсем свой мыслеток, можешь на какое-то время молчать, дышать в себя и слушать, как в тебе живут эти кусочки, как впеваются, вговариваются, встукиваются в твои внутренние звуки, сливаясь в гениальный – не твой – путеводного желания освобождения от мира и мира единый концерт…