Аллоль Блальдье
Cogito
Как-то случайно, уже проснувшись, но ещё не желая вставать, откинув со лба лучи:
– Аллоль! Посмотри, лето!
Лето, так. Вспомнил о своём давнем обещании?
– Это не важно.
– Почему же? – сияет любознательностью, придётся отвечать. – Я уже выключен из мировых природных ритмов.
– Ты уверен в этом? Почему?
– Это просто: сравнить себя и настоящее.
– А что настоящее? – заинтересован. Будет слушать. Ладно.
– Лес. – Пусть выбирает дорогу разговора, в болезненное для себя не поведёт.
– Он важен для тебя? Расскажи о нём.
– Лес… – сесть на подоконник, к раскрытому окну: там утренняя лёгкость воздуха, порядок, стройность – пока день не взломал всё это какофонией движений, повести бы его гулять… – Он из немногого настоящего, того, что есть всегда и не меняет своей сути в противовес преходящему. Вырождение не коснулось его, оно упало на нас – и поэтому мы так часто не можем понять, что – фальшь, а что – настоящее.
– А почему, – перебивает, нетерпеливо правит, – у тебя не тот ритм, если ты знаешь? – Умеет спрашивать, иголочкой – в раковую родинку….
– Ты с опозданием говоришь: «лето» – в ответ я чувствую горечь опавшей листвы, потому что твоё слово дотрагивается до летаргической осени во мне. – Молчать в заоконный воздух.
– Пойдём? – прильнул и пытается положить свой взгляд параллельно моему.
– Что?
– В лес.

– …Лес окунается в белое благоуханное цветение, плещется в нём и выныривает, принося по облачку аромата вокруг каждого цветка. Молодея и играясь, божество брызгает душистыми каплями уже не росы, а эликсира возрождения с листвы нам в лицо. Зовёт подхватить едва слышимый напев белоснежных благоуханных цветов и свежей зелени – мой голос слишком резок для него, поэтому я просто сохраню эту песню, как только молодости и чистоте предназначенный дар, а ты – пой вместе с ним… И сколько миров создаётся! В каждом цветке – вглядись вглубь, Тагаян – это же так доверчиво раскрывшееся, протянутое тебе чудо, начало другой жизни, и если ты не оскорбишь его в самый сакральный момент, когда оно для нас являет свою прелесть, оно сможет вырасти новым деревом, целой вселенной миров, рождающихся каждый год, чтобы стать новым началом.
…Звук садящейся на ветку синицы…
–… Мне иногда даже жаль эти сухонькие желтоватые человеческие скелетики, которым не услышать величественнейших и вдохновеннейших хоралов света в полумраке строгих готических сосновых высей; не осязать словно годами набегающей коры, кажущейся ровесницей мира, и бороздящих её русел, что могут быть крохотными, единственными проходимыми реками в небо; не чувствовать, ступая по хвое, что под тобой на самом деле вселенская бездна, и только изношенные и скинутые покровы (власяница?) божества удерживают тебя…

– Почему ты не с ним, если ты так знаешь?
– Я не имею права, крещёный лесным полумраком и искавший подобия его в городе – находил только искажённое, потихоньку менялся сам, не принятый бетоном, но ушедший из-под очищающих сводов. Ошибка – в неуместной дерзости искать близлежащую замену вере, симулякр, когда на самом деле нужно паломничество.
– Но ведь он примет?
– Примет. Ополощет и переродит. Но я не приду к нему таким, каков сейчас – не оскверню своей набожности возможностью принятия меня грешным, несовершенным.
– И ты хочешь привести меня?
Он всё понимает, и такого не приведёшь, только укажешь, а он выберет. Такой, если выберет, значительнее трёх сотен приведённых. Он будет учиться находить верное, а не следовать, думать, а не повторять, давать учащему через свою жизнь пожить ещё, именно так, как тому было бы нужно. Я не так хорош. Надеюсь, лесу и Тагаяну будет верно вместе. Мне кажется, что всё-таки при умении выживать в городе Тагаян желает другого – и именно лес протягивает к нему принимающие, как должно принимать желанное, ветви.
Тагаян, задумчиво:
– Знаешь, я останусь здесь… А ты иди. К тебе – может быть, приду.
Я сам дал, куда уйти. Возможно, это лучшее из всего, что могло бы быть.
____________