Аллоль Блальдье
Cogito
Ночная головная боль: бессонница запускает пальцы в мозг и водит ими по ложбинкам извилин, что-то не слишком понятное ища, нежно, но всё-таки болезненно. На напряжённо болящие веки соглашается лечь темнота, чтобы прикрыть их: натянуть непризнаваемую, но всё-таки существующую преграду между слишком забрызганной разрывающимся мной комнатой и неопределимым, раздвигающимся пространством здесь, на зрачках, где как-то неуютно, то ли оттого, что нечасто сюда заглядываю, то ли оттого, что не интересуюсь. Это ещё не самое внутри, но уже и не внешнее; странно, что я здесь почти никогда не задерживался и ничего не рассмотрел при всей моей любви к пространствам, отходящим в градации объективное - непознаваемое от первого определения. Неполная, недозревшая темнота и настороженность: вспышка электричества пробьётся сюда и самовольно поменяет незапланированным освещением текущее здесь время суток, а совсем близко, по ту сторону зрачков живёт своими неожиданностями моё Никогдето. И – какие-то неясные, размытые движущиеся всполохи, тут живущие по неосторожности проступающие – прячущиеся в неспокойной темноте, возникающие не от мыслей и не от внешнего – самостоятельные, непривычных форм, кажется, давно поселившиеся. То ли перебегают, то ли подглядывают за мной. Здесь живёт кто-то другой, чужеродный, кого я не знаю?... Настороженность. N.B.: ещё один повод не доверять зрению. Или закрытым глазам из-за их близорукости тоже нужны какие-то линзы?! Рассмотреть бы, вдруг важное… А вдруг это то самое?... – но тогда нужно тянуть ниточку только что образовавшейся догадкой связи очень аккуратно, чтобы не оборвалось.
Иногда мне казалось, что моя комната – бестиарий незримых существ, проникающих в неё из других миров через шлюз фантазии, который я, используя для другого, постоянно забываю закрывать (или сам расхлапывается, не привыкший к запертости.) Ветвится зрящий плющ, и настоящие листья папоротника, наползающие на флористическую роспись стен, слушают; игривые маленькие зверьки-невидимки, сбивая со стола бумагу, на листах бросаются под руки; за входом в эту случайно оказавшуюся приглашающей комнату, лишь опустив в неё внимательный взгляд, ждёт кто-то огромный, гривастый, сонный, кого вряд ли выдержит дом, если он надумает спуститься.
Вот оно, вот люк – пространство под веками! Это не было случайностью, повторяющееся ощущение населённости моей комнаты ещё кем-то, совершенно другим и невыделимым, это не было случайностью, отсутствие привычки приглядываться к движениям чего-то пёстрого под веками – это было скрываемым до каких-то моментов возникновения доверия расселением зверьков, растений. Я не оскорблю браконьерством этого места, где соприкоснулись миры, не попытаюсь поймать за лапки или крылышки, рассмотреть неведомое – пусть резвится, привыкает к здешнему воздуху, тонкокрылое, длиннохвостое, пёстрошерстное: в моей комнате никто не тронет, Тагаян не замечает вовсе, а отсюда можете скакать, лететь, семенить куда угодно, мир этот огромен и неоднороден, и так же многообещающ, как корешки книг на полках. Знает ли о них кто-нибудь ещё? Тагаян – определённо нет, не потерпел бы, не стал бы ласкать и приручать, как кошку, мою комнату, может быть, и жить бы здесь не стал – а если расскажу, не поверит, сочтёт мистификатором, он незряч к пятнам иномирового в этой реальности. Ино бывает слишком редко, и она – в непрерывном вслушивании в своё, в музыку, где различит тишайшую перемену, не заметив рушащегося или с грохотом встающего из земли. Художнику же это было попросту не нужно, устремлённому ввысь, да и было ли это при нём. Так значит, переход – во мне… Ещё не полностью понятый и допущенный, но уже поднимающийся, как волна, и надолго – восторг. Теперь у меня есть ещё одна – и какая! со столькими живыми соучастниками! – тайна от этого мира с другим.