11:50 

Аллоль Блальдье
Cogito
Усаживает в приглашающее, обхватывающее кресло, наливает чая – пахучий пар над чашкой, смесь греющих ароматов – по комнате, как ещё один интересующийся обсуждением чужих драм собеседник. Слушать и запоминать будут согласно такающие часы, выражает внимание медленно движущимися бликами медь картинных рам и статуэток, десятки благородных фарфоровых наблюдателей придвигаются ближе к поблёскивающим стёклам серванта. Я никогда не выступал перед такой аудиторией, комната просто переполнена предметами, у каждого из которых есть цена и история, и, пожалуй, каждый из них значительнее меня… Старый художник нетороплив, нисколько не удивлён, словно ждал гостя – не важно, кого, но с уверенностью, что он нужен идущему – как служитель культа перед ритуалом, разливает по комнате заранее приготовленный запах чего-то не по-настоящему эфирного, замаскированный под чай. Чуть-чуть испуга, приглушается наполняющим комнату ароматом, немного отгораживающим от взыскательности роскоши.
– Что с тобой? – садится напротив. Будто бы не на меня опущенный, неявно внимательный взгляд всё же ощутим, как тепло чашки в руках. На какой ответ он рассчитывает: на лекцию об анатомии тоскливого настроения или на исповедь схваченного за плечо самоубийцы? Не на «всё в порядке» же.
– А что вы видите?
– Попытки возвести вокруг себя границы из предметов… – да, войдя в чужой мирок, вернее всего по привычке кутаться в старый свитер. – …и, наверное, потеря границ эйдических. Да, и ты сам подтверждаешь это таким закрытым и пристальным взглядом. Я всё-таки расскажу тебе о твоей смерти – помнишь, ты не хотел этого узнать… Эйдос подвижен, он течёт, как множество образов реки вместе – это ты знаешь, даже если никогда не обращал внимания, не можешь не знать, – наливает чая, ещё чая, горячего, сладкого, чересчур крепкого. Медлит: чтобы я убедился в правоте его слов, и, как же такое возможно, след-в-след, образ-в-образ, давнюю мысль, дирижируя недоступными моему пониманию призвуками узнавания.
– Ты не знаешь, что – ты, а что – вне. Позволил течению идей – вероятно, сочтя его единственным верным – размыть себя. Но это стихия, мой юный друг, она не решает, как тебе жить, и не создаёт тебя. Не отнесёт на твоё место, если ты доверишься её потокам. Его ты сам должен создать. Заметь, не найти, а создать, ну или, скажем, обустроить. Вот это всё, – обводит рукой комнату, и предметы словно по приглашению чуть выступают вперёд, делаются чётче, гордясь, что на них обращает чьё-то внимание хозяин. – Это не выставка антиквариата. Это музей жизни, где каждый экспонат – не только вещь, но и чуть-чуть чего-то от меня. А такие, как ты… – приоткрывается завеса запаха, и выступает вперёд театр предметов, пришедших в волнительное движение оттого, что хозяин наконец-то огласил их значение, о котором они только догадывались. Маятник по заранее подготовленному плану занят медленным воцарением бронзы: отблики рассылаются по всей комнате, чтобы не упустить зрелища, присутствовать в нём. – … сразу не найдёшь, нужно жизнь прожить. Поэтому у вас, молодых, своё место может быть только в Эйдосе, но – заметь – и оно не просто так даётся. Если ты живёшь чужими идеями, думаешь ими, ничего о себе не знаешь, то тебя как бы нет. Я преувеличиваю, конечно, но это схема, ты понимаешь. Тебя нет, есть всё более теряющий самость отрезок, занимаемый движениями Эйдоса – ведь все эти идеи давно уже есть, а тебя, если ты только через них живёшь – нет. Они вместо тебя. Понимаешь? Просто ещё какой-то отрезок для движения Эйдоса. И – вопрос, молодой человек: что надо делать?
– Я не знаю, – отвечая пустотой.
– Вот видишь, ты-то знаешь, но сказать не смеешь, потому что – отрезок для движения. А ты знаешь. Говори, ТЕБЯ я слушаю.
Чашку на стол. Больше чая не нужно. Медь с восторгом зрителей из лучшей ложи ждёт, что я не отвечу, что второстепенный неясный герой упадёт и исчезнет перед героем главным, опытным – пусть и не противопоставленный ему, но всё-таки, в хорошей драме принято кем-то жертвовать. Художник – не пойму, хочет или не хочет ответа, вытаскивает или добивает, но в любом случае он поступает правильно.
– Выпустить и поставить рядом свою идею, – самое верхнее, намеренно необдуманное, но из нужного направления. Пусть растолкует – и по этому будет понятно: спасал, вытаскивая, спасал, добивая, или же просто хотел что-то обозначить для себя.
– Хорошо, пока что скажу хорошо, но – если бы хотел, раскритиковал. Почему – сам поймёшь, всё поймёшь, все до и после. Сказал. Молодец, – взгляд художника с заревом замысла уходит, скрывается, огибая видимый мне горизонт. Не знаю, зачем всё это ему нужно было, не знаю и о чём он сейчас думает, поглаживая ободок опустевшей чашки (курительницы в храме?). Мне определённо пора уходить. Оставаться наедине с медью ни к чему, художнику я уже не нужен.
И, уже в коридоре, мысль: странно, ни одного портрета Альмина, почему бы так? Медь властвует? Позже – отдать ему икону; я пытался нарисовать моего Художника лишь однажды. Улыбка. Будет переворот в медном королевстве, держащем в подданстве часть души старого художника. Непрошенной революцией – в ответ на непрошенный рецепт.

URL
   

Замкнутое пространство

главная