Аллоль Блальдье
Cogito
Между степями наших душ зачем-то возведена стена толщиной в локоть из слов и фраз: ходить, постукивая по каждому камню и прислушиваясь к звуку: искренний – не искренний. Искренние камни исчезают, когда до них одновременно дотрагиваемся мы оба, и мы можем увидеть друг друга в просвет. Неискренние – непроходимы для голоса и взгляда, они лишь забирают необходимую для каждой новой попытки надежду, никогда не бывшая живой тяжесть под ладонью. Идём на северо-запад, стараясь почувствовать сквозь стену друг друга: усталость или порывистое желание броситься вперёд и бежать, пока не встретится искренний камень – до отдающей в сердце напоминанием о реальности происходящего боли сжимать ладонь в просвете, не понимая, почему всё реже получается отыскать такие камни в стене… Степь до пустоты огромна, она готова принять всё, чем бы ни пробовали её заполнить: замки, сады, обсидиановые скалы с греющимися на них драконами – но зачем это, когда совсем рядом есть ты, мой молодой музыкант, настолько желанный, что я почти слышу твоё дыхание – или придумываю его. Схлестнуть пустоту внутри меня с внешней – но смысл… Лучше согнать грозу и знать, что по ту сторону непонимания ты видишь каждую молнию в твою честь, взрезающую небо вместо такой же раны – тоской по душе.
Я не понимаю, что происходит… Налей мне ещё вина – молчаливый вечер, один из недавно вошедших в нашу историю, когда слова в разговоре – как грим на лице, когда каждое созвучие мыслей нужно завоёвывать, а, завоёванное, оно тотчас тухнет – полыхавшее для нас в предвкушении. На стеблями вьющуюся лабиринтную роспись потолка падают ломаные багровые отсветы, причудливо соединяясь в отстранении, то ли мимикрируя, то ли намеренно противопоставляя себя спокойным растениям – они ворвались извне, они забились сюда и словно скрываются, нарушившие что-то снаружи, неспокойно играющие оттенками красного. Ведь мы высоко над землёй, ближе к лунному свету, чем к фонарному. Я люблю тебя скорее придумано, чем по-настоящему. Как бы ты ни был красив. Как бы ни плотен был слой обладающей вседозволенностью фантазии между миром и моими близорукими глазами, преображающей по маниакальному желанию тебя в Художника. Держишь резной стеклянный бокал перед светильником – твоё солнце растворилось в вине. Изменилось ли что-то или же просто стало явным? Ни ты, ни я не поймём этого. Налей мне ещё рубиновой иллюзии единения, и будем молчать, едва соприкасаясь руками и вглядываясь в бушующее на потолке не наше безрассудство.
В лифте опьянения носиться по высотам страстей: заперты друг напротив друга, друг на друга обречены и – пусть, потому что кто же ещё, наглухо влюблённый в неразличимый с настоящим тобой вымысел, кто же ещё, соглашающийся искать понимания и терпеливо дробящий мои фразы в поисках к тебе направленного смысла, кто же ещё… «Кто же ещё?» – лучше, чем Тауэр, вторят о своей несвободе стены, которым мы достались: «Кто же ещё?». Причастность к счастью нашего «вместе» доказывается выстрелом-поцелуем в шею: он пробил бы десятки миров, если бы был погружён в другую систему значений, но здесь он лишь сотней рикошетных траекторий-пронзаний сшивает тела. Теперь так и останется?.. Ты молчишь.