Аллоль Блальдье
Cogito
В затылке пульсирует раздавленное кровавое солнце в такт с нечаянными абортами мыслей. Я выхожу из клокочущей багровой реки вместе с десятками других созданий, только что извивавшихся в кипящих водах – облекавшихся в тело: слоями, закрепляемыми прошивающими насквозь нитями боли. Неосторожно и от этого болезненно – первые шаги по колким камням берега, несколько свежих алых струек – как данность – в реку, и попытка постелить под ноги понимание этого тела.
Тонкое и белое – записать на нём свою историю, как на живом пергаменте, бесконечно принадлежащем мне и от этой неестественной, жутковатой преданности получающем какую-то странную форму власти надо мной… Оно, тонкое и ломкое, мешает рваться и переворачиваться в воздухе, оно враждует с ветром, оно не научено нестись в вихре всполохов мыслей – только медленно пробираться среди камней, оставляющих свои коварные росписи на коже. Все искры алы в его глазах, все стены – отвесны, все звуки – пугающи, все высоты – недосягаемы… Как ни тонко оно, как ни хрупко, оно – якорь, всегда остающийся на земле, неотделимый от неё – с которым смешана способная на перелёт между мирами сущность. Верно ли это, нужно ли?
Я был брошен в багровую реку тем, что когда-то освободило меня из такого же плена – разве нельзя было остаться в течении бесчисленных душ и идей, в перламутре вне оболочек материальности, обтекающем её то по контуру, то отстраняясь… Говорят, некоторые, чьи души спокойны в своих телах (знают, что освободятся) могут видеть человеческими глазами перламутр смысла. А кто-то учится пользоваться своим телом, как инструментом, чтобы прочитывать смысл в том, что наполняет реальность жизни – и делится полученным опытом. Как же им управлять?...
Движение – локтём по скале… Касания отдают не только знанием об окружающем, но и каким-то нечётким пониманием себя, проявляющимся во взаимодействии с ним. Кожа – как осенний снег, её покров легко нарушить, она кажется недолговечной, слишком светлой для испытания ржавой каменистой пустошью. Может быть, она так вся растает, стекая болью с места удара, открывая более близкое к правде багровое? Изумительно безрассудный замысел: слои, где-то в которых запрятана суть. Белый – алый, алый – по белому, облекая его так же, как сначала белый ютил и прятал в себе алый. Алый – живее, белый – беззащитнее, алый – дерзче, белый – заботливее, алый – тревожнее, белый – покорнее…
Кажется, оно должно было бы быть вписано в действительность, но – нет, я чувствую враждебность в каждом прикосновении камней, зноя. Кажется, это какой-то закон, естественный отбор, в котором я не хочу участвовать, потому что то, за что ведётся борьба, меня не интересует. Тело – ещё молодой варвар, и мне воспитывать его, определять степень удаления от естественной беспощадности, означающую также бесприютность и неумение отвечать при встрече с её носителями. Но лучше быть чужаком, чем бессмысленно бесстрашной дерзостью, мнящей себя свободной, но на самом деле двигающейся исключительно повторениями сотен прошлых боевых танцев.
Смеркается. Моё новоприобретённое, странный выразитель или навязанная в спутники сущность со спящим разумом – что бы то ни было, оно устало. Наверное, достаточно: можно опуститься на землю и отдохнуть, и если эта ночь будет пережита, я постараюсь завтра понять это тело лучше. Подле сухого дерева – я сделаю амулет из его коры, если наутро буду жив – и под безразлично-строгим небом хочется помириться с ним: всё-таки, нам ещё немало дорог изведать вместе, и, быть может, оно, другое, пройдёт их иначе, научив меня чему-то новому, что требует вверения себя по наитию следующему, неразрывно и с этим диким миром, и со мной связанному – медиальному созданию.