17:02 

Аллоль Блальдье
Cogito
В ладонях, как в гнезде, ютятся неприкаянные, сиротливые мысли, которым не вырасти в сильные, крылатые идеи – поднести их к сердцу, пусть хотя бы услышат стук нечаянно их породившего, виноватого. Оно их не отогреет, оно уже само остыло, давно, ещё когда было маленьким алым цветком, невовремя распустившимся в холодную весну, поверившим, что он сильный, как мировое древо, у подножья которого он пророс… Они почти одно и то же, мысли и холоднокровное сердце: и то, и другое нуждается в тепле извне, чтобы не застынуть сейчас, чтобы ещё оставалось немножечко будущего – на надежду стать лучше. А оцепененье ползёт по миру, затягивает его плёнкой, передаваясь через неотклик. На моих руках засыпает случайно прилегший ангел, такой, каких видели дети в средневековье… Если б оцепененье ещё не коснулось меня, я бы закричал ему: «Улетай, улетай, улетай! Взгляни, на твои крылья уже легли узоры изморози!». Я предаю его молчанием, а вместе с ним – замолкающих детей и птиц. Кома. Оцепененье торжествует. Я могу только кашлять – сильнее, кровью. Открывает глаза и удивлённо смотрит мой ангел: никогда не знал, что такое холод, что он приводит медленную болезнь и разрешает ей остаться у человека. Улетай же, улетай, улетай! Я не прошу тебя забрать с собой к небу мои замерзающие в поднесённых к сердцу ладонях мысли – улетай скорее! Ангел встряхивает отяжелевшими крыльями и не понимает, почему с них сыпется невидимый лёд… Не знает, что это такое – поэтому не боится и не спешит отсюда. А ведь низкая температура – это тоже ожог… Бьёт крыльями, не понимает, почему ему не удаётся взлететь… Мне придётся видеть это…
Кажется, на моих руках дремлет Тагаян… Казалось.
Не видеть бы таких снов в чужом городе, не открывать бы его ночам антологию настроений на самой тревожной странице, чтение заклинаний с которой даёт власть надо мной… И – со мной отправившаяся в путешествие бессонница, слетая с потолка, принимается за нашептывания: «Город ты пьёшь, как цветочный нектар, каждой тиши'нкой, тропинкой, двором, каждым сладким и белым цветущим кустом – город, который тобою в «потом» был так небрежно заброшен, как – старый знакомый, уже не друг, когда переезжаешь вскачь, когда разучился нормально спать, думаешь – это всё из-за мест, и теряешь цель, набирая страх, растущий, как снежногранитный ком – что в городе будет разбит твоём…». Невозможно слушать! До света ещё слишком много времени, чтобы измерять его часами и минутами. Хочется взвыть – непозволительно при фотографии Тагаяна. Странная: музыкант в лесу, лес протягивает и впутывает хвойную ветку в его волосы, и этот жест кажется надёжнейшим залогом его покровительства… Он другой: метка дороги – на плечах странника и на радужке его зрачков, привыкших впитывать просторы и потерявших бы силу среди стен города. Он больше похож на юного Художника, чем на себя-сейчас. Письмо ему – немедленно: если он был таким, то не потерял ли этого полностью среди подворотен и переулков, засасывающих как плату за проход кусочки душ (потом кто-то уставший проходит по ним и собирает живую трепетающую дань, а город-таксидермист доведёт людей, всё больше оставляющих и теряющих, до состояния статуэток). Только бы успеть!
«Жду рассвета, как письма, которого мне никто не напишет, кроме тебя. А ты не знаешь о моём ожидании. Иначе бы уже летели лёгкой рукой набросанные строки, врезаясь в преграды, теряя слова и настигая меня ласково-сильным объятием на крыше, где я пытался бы первым в городе поймать плещущие из-за горизонта рассветные краски. Но нет, нет – каждая стукающая со стенных часов секунда обозначает короткое «нет»: ты не напишешь мне. Сколько я ни просил бы шёпотом в темноту (такие расстояния, как наши, только шёпотом – по невероятности – преодолимы, правда?) – ты не услышишь, твой сон сегодня слишком крепок, чтобы принимать сигналы других душ. Ты устал? От чего? Я устал от ожидания. А ты ждёшь чего-нибудь ещё? Рассвета, письма, контрольного выстрела простой и злобной утомлённости, после которого неизменно падаешь в худший из своих снов? Вряд ли. Ты – в далёком городе, где новорожденная весна оберегает дыханием спящих, творит по ночам маленькие чудеса, чтобы порадовать их с утра: приглашает назавтра солнце в гости, будит воду в снегах для ручьёв, правит осанку старым деревьям и напоминает им о цветении, раззадоривая. Я хочу к тебе, в северный город, где весну – ждут, где до рассвета – спят, где по вечерам крылатые люди Инисеи поют песни, собираясь вместе, а днём работают, чтобы веселее потом отдыхалось. Напиши мне, когда проснёшься, сразу, как только откроешь глаза – что угодно, хоть самое ожидаемое: что в нашем городе началась весна и что ты скучаешь обо мне. А я обещаю дождаться рассвета.»
Не то, что нужно было, но теперь спокойнее… Мой город на самом деле – невольник Тагаяна: образ музыканта, тайного молодого правителя, преобразует его в непознанное, а ожидание цветенья деревьев – в таящее перспективу нового очарования марево… Или это чужой город с маньячеством по испытанию холодного оружия – сосулек величиной с ногу лошади – заставляет вспоминать об оставленном с примесью пьяняще-размывающего желания возвращения к музыканту… Целые ледяные миры, перевёрнутые Олимпы, грохотающие о мостовую – и в то же время нога лошади, вороной ночной лошади, ненакормленной… Бред-бред-бред, спать-спать-спать… Скоро-скоро домой…

URL
Комментарии
2011-02-14 в 21:30 

Кароллина
Все зависит от контекста
А где твой дом?

2011-02-15 в 10:45 

Аллоль Блальдье
Cogito
Иркутск.

URL
   

Замкнутое пространство

главная