Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

.



Объяснительное: этот дневник - публикуемое законченное литературное произведение.
Аллоль Блальдье - персонаж. Автор сего - Stadler
Высказывание мнений приветствуются, более того, писавший будет чрезвычайно признателен.
За объяснениями и в поисках записей о процессе написания - к автору в дневник.
Из этой истории на вас взглянет замкнутое пространство...


_
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:04 

Смысл вынут.

Cogito
Эти кусты пристально смотрели на меня несколько минут, пока я притворялся, что не замечаю уколов их холодных острых взглядов. Я обернулся – они тотчас спрятали иголки пытливых взоров, притворились ни в чём не замешанными, неодушевленными растениями. Чувство расползающейся по моему лицу улыбки – как химия по воде. Я её разгадал, рассекретил, распознал, эту якобы невинную пенистую зелень, в каждом листочке злобно рычащую на меня. Но за что она меня ненавидит? Не я дал этой сущности облик кустов, пассивную, скучающую от себя форму. Мне кажется, что всё должно быть наоборот: та хищная, трепещущая и жадная до жизни концентрация, воплощённая в ветках и листках, должна была бы иметь моё тело, а я – являться растением. Наверняка она со мной согласна, наверняка ей хочется прокусывать чьи-то жилы, бежать, кричать, бунтовать. А мне не нужно ничего из этого; моё сознание было бы удовлетворено созерцанием: так ему удалось бы разглядеть что-нибудь и, может быть, что-нибудь наконец понять. Куст, я бы с огромным облегчением поменялся с тобой обликом, если бы знал, как. А я ничего не знаю. Кто допустил эту ошибку, умудрившись перепутать меня и куст?!
Я ничего не знаю, у меня есть только бесконечные вопросы, открывающие через свою бестолковую суетливость непомерную пустоту моего сознания. Если я ничего не могу постигнуть (жизнь слишком быстро меняет кадры), то для чего тогда я живу? Разве я просил такой жизни? Нет. Она мне не нужна, отдайте её тем алчущим движения и действия созданиям, которые заточены в кустах, камнях… Не хочу, чтобы меня ненавидели только за то, что я человек – я ведь в этом не виноват.
Остановка. Я оправдываю себя, а губы скручивают тугой жгут улыбки, будто отдельно от меня думают о чём-то противоположном. Я не хочу злорадствовать, но почему же таким диким оскалом отвечаю кусту, я, более слабый, не имеющий в своей природе ничего хищного? Что-то звериное во мне ликует, наслаждаясь бесполезной превосходность моей плоти. На каком-то там уровне я всё же остаюсь неприятным животным, эгоистичным, не несущим в себе никакого разумного начала. Омерзительно. В минуты осознания подобного представляешься себе жрущей амёбой; невольно возникает желание, чтобы поскорее сожрали меня, покончили с этим ужасом и позором.

@темы: о сути

17:16 

Cogito
Тень кошкой взбежала по стене. Сердце приподнялось, перевернулось и застыло в неестественно болезненном положении. Безотчётный ужас: вдруг всем этим клыкам и когтям взбредёт в голову броситься на меня, разодрать на клочья, чтобы пировать, в неистовстве отдирая один от другого кусочки нервов и подкидывая обрывки в воздух… Оцепенение и холод ритмично наносят глубокие уколы, стремясь достать до тёплого центра и пронзить его. Чувство надвигающейся жути и невозможность шевельнуться – как мелкая живность под взглядом удава. Совсем рядом, почти в ладони дверная ручка, но очарованность ужасом замедляет время и выжимает в пространство силы из моей руки. Паралич. Всё внутри скручивается и потихоньку начинает разрываться, перетянутое до предела. Спазм в солнечном сплетении – рывок – отпуская, хлопаю дверью, ощущаю её тяжесть и мощь. Мелко-мелко дрожат плечи, будто только что с них сняли непомерный, но ставший привычным груз. Приваливаюсь к стене – кажется, что и она дрожит, ещё ощутимее, чем я. Жаль стену: ей не отгородиться, не спрятаться от страха. Жаль себя, немного больше: сколько придётся мыкаться, прежде чем достанусь ему на ужин… Равнодушная ко всему, стена, давай, я стану частью тебя, приму как собственное твою безразличность и неподвижность. Молчишь? Молчи. Кольнуло в сердце, всё ещё не желающее спуститься, загнанное куда-то наверх. Тень, тень, только тень – пытаюсь заговорить себя, как в детстве мамы заговаривают детишек от ночных страхов. Наверное, они их обнимают, укутанных в одеяла, и сажают на колени. Не знаю, со мной такого не проделывали.
Странное зрелище, если взглянуть со стороны: прижавшийся к стене, обхвативший изломами рук колени, скорее взрослый, нежели юный человек среди хаоса нагромождённых предметов и пустот. Замереть – так редко приходящее и боязливо сейчас приближающееся чувство спокойствия. Ещё бы немного уюта сюда, в холодный коридор, но как его позвать? Сквозняк.. Дверь не заперта: вскочить, ударить по щеколде, опуститься, придерживаясь за стену, обратно, на пол. Прижимаюсь лицом к линолеуму – неприятный, неживой – плевать. Что-то знакомое шарит по моей одежде, подношу к глазам – рука, собственная, привычно худая; отпускаю – продолжает ощупывать пространство вокруг, ища, что угодно, что – ей одной понятно. Здравствуй, существо, давай знакомиться? Успокаивается её шебуршание, когда в кулаке слабо зажат обрывок бумаги. Какая глупость: это не защитит от поджидающего за дверью страха. Рука, не бери пример с меня, он напрочь дурной, ищи что-нибудь более полезное. Ну куда, куда ты опять, чего надо-то? Дожил: собственная рука пообщаться со мной не хочет.
Надо бы встать, уйти подальше, в комнату… Измотанный организм – против, ну и валяйся, как куча барахла. Впрочем, так не намного теплее, чем было бы на кровати. В целом, можно сказать, что даже и уютно – что угодно ведь можно себе сказать. Э-эх, вот только дотянуться до шторы, живописным комком разлёгшейся в углу, укутаться, спрятаться…

@темы: пространственное

18:06 

Cogito
Где предел этим разнузданным бесчинствам, которыми дразнит жизнь, давая дотронуться и тотчас скрывая прекрасное? Может быть, она находит веселым или забавным проходиться ножами по человеческой душе, разбрызгивать танцующими ступнями кровь? Ей плевать на меня, на всех них – живущих и существующих, на всех, кроме себя, развратной, жаждущей жестокого наслаждения. Что это, как это точнее обозначить? Судьба – отговорка для сдавшихся, воля божья – для слепых. Кому мне тогда следует адресовать свою ненависть и презрение, которое испытывает гордый слабый к недостойному сильному? Что ещё возможно было забрать у меня? Я смеялся, я, нищий, я, страдающий, я, блаженный – смеялся от прихождения к последней степени наготы и свободы. Чему она могла завидовать, эта сущность, чего желать их моего имущества, лишь для меня значимого? Убогая, она возвела свою фантазию в должность ищейки чужого счастья. Забрала. Но я торжествую над ней – неимущий над имущим, летающий над отягощённым. Бейте меня – пожалуйста, мне не жалко! Берите, упивайтесь!

@темы: дикое

17:37 

Cogito
Я понял, как я жил. На износ. Максимальная выработка мыслей, чувств, действий – чтобы почувствовать, что живу – пока не сломаюсь. Понял, когда сломался. Тот страх и сон в коридоре – никогда я не чувствовал усталости сильнее.
Пока я спал, Он приходил, теперь Он уже не вернётся: несколько слов гуашью на стене и – недавняя моя вспышка проклятий к жизни – кляксы рядом. Мы вместе разрисовывали стены комнаты, справа – Его утончённые, изысканные цветы, слева – мои взбудораженные росчерки. Сначала, условившись, мы разделили комнату поровну, но так получилось, что я расписал еще и стену с окном, а Он – дверь. Потолок стал общим – хорошо помню, как мы взялись за него. Ненастье, жутко горькое снадобье, которым он поил меня, больного, золотистый цвет того, что мы пили потом. Я первым возмутительно нарушил белизну потолка: налив в рюмку синей краски, подбросил её вверх, упал на пол и расхохотался. «Лилия» - мечтательно вздохнул Он. Наверное, в этот момент он ещё не был пьян. Передвигая табурет, волоча по полу измаранные простыни с запутавшимися в них кистями, Он уверенно рисовал цветы – крупнее и раскованнее, чем их братья на стенах. Я смеялся и кидал в потолок кисточки, обмакивая их во все оттенки синего. Неистово и вдохновенно Он запрокидывал голову, выплёскивая на каждый новый бутон по рюмке нашего напитка. Когда Он упал навзничь и подхватил мой хохот, потолок был похож на ворота в другой мир, увитые волшебными цветами, соцветиями, любовно сплетёнными стеблями. Что мы говорили потом – я уже не помню.
После преображения скучной побелки в чудо Он не приходил несколько недель, но тогда я знал, что придёт. Сейчас – знаю: ушёл, чтобы не возвращаться, ушёл вперед из моего замкнутого пространства. Да, и сегодня ворота в цветах начали разрушаться, я уже находил разноцветные с одной и белые с другой стороны кусочки на полу. Неужели это конец, неужели мечта так и не приоткроет створки в свой мир?...
Стою, согнувшись вопросительным знаком, символом вечного своего гнёта, над палитрой. Минут, наверное, сорок. Или часа два. Долго – так точнее. Привносить какую-либо чёткость в деление времени не стоит: вне меня оно безгранично, а для меня – настолько ограниченно, что этот отрезок никак не назвать. Если я не смогу за своё время взять кисть, дотронуться до краски, а затем оставить хоть какой-нибудь след на чём-то, то я погиб. Брямс. Время вышло. Я погиб. Что теперь остаётся делать? Внутри сухо и пусто, ничто не просится быть созданным. Я был творящим разумом, а теперь ощущаю себя держателем для кисточки, застывшей в нетерпении. Сейчас она на меня обидится, и это будет последнее живое существо, с которым я расстанусь.

@темы: попытки, Художник

14:12 

Cogito
Он ушёл, захватив с собой ниточку, тянущуюся из моей души. Теперь, чем безнадёжнее Он удаляется, тем больше распускается, разматывается в пряжу болей душа, спутанной неразберихой падает в никуда. Грудь вжимается вовнутрь до боли. Раньше где-то там, в самом укромном месте, было что-то живое и тёплое, нежное и родное. А теперь оно вырвано, изнутри расползается ледяная колючая пустота, окровавленные лохмотья нервов трепыхаются от толчков ветра и ударяются о перила моста. Во мне нет ничего, кроме дергающих плечи судорог. Всё сошлось в одной маленькой крупинке времени вчерашнего дня: Его уход, уход силы продолжать, уход способности писать. А я остался один, незащищённый, со всех сторон – с ободранной кожей, со всех сторон открытый ветру, снимающему что-то слой за слоем. Когда он дойдёт до души, я, наверное, упаду. Прошивая насквозь холодом, ветер усиливает свои порывы – или мне это кажется, потому что до души осталось совсем недалеко. Уже сложнее держаться за перила – облокачиваюсь и наваливаю на них остатки себя.
Качнувшись ко мне, волна по-приятельски взмахивает волной. Странное состояние: пьян без капли алкоголя. Все признаки опьянения корчат рожи из-за фонарных столбов и прыгают друг за другом. Это явная галлюцинация, но она мне симпатична. Больно, сильно. Пространство подыгрывает чертям и начинает искривляться, смыкая верх и низ в круглое зеркальное. Плечи что-то ожгло, словно десятком маленьких кнутов, меня оторвало от перил и кинуло на мостовую. Лица, похожие на человеческие, только уродливо угрюмые, склоняются ниже. В их зрачках – отражение моего, ненавистного лица. Тошнотворно. Голоса глухие, издалека, непонятный какой-то язык. Мой голос, то ли свой, то ли чужой, выкрикивающий какую-то веселую больную ересь. Недоело. Устал, сломался, пролетел немного по инерции, теперь падаю. Удар, ощутимый – я бухнулся в собственное тело. Ещё одна тяжелая попытка встать из него. Неимоверно грустное лицо меня взглянуло откуда-то и разорвало пальцами кожу. Под ней – космическая пустота… На – до – е – ло. Закрываю глаза, не хочу больше их открывать и не буду.

@настроение: отвратительно-суицидальное

21:18 

Имя - заклинанием.

Cogito
Потолок. Невероятно белый. Много раз моргаю – всё ещё белый. Прислушиваюсь, причувствываюсь – пытаюсь ощутить своё тело во взаимодействии с пространством. Поза опрокинутого распятия: руки пригвождены к кровати стальной тяжестью капельниц, ноги – горой одеяла. Будто вынули шейный отдел позвоночника и вставили огромный винт: не повернуть головы без разрезания мозга, и по спирали стекает медленная тёплая боль. Толчками продвигается от затылка, ниже, и рассеивается где-то на равнинах спины. Изнутри в черепной коробке вытанцовывают чечётку красные зубатые конвертики с вложенными пожеланиями.
Кремация мечты. Из пепла можно сделать искусственный алмаз. Алмаз – самый прочный материал. Выгранить крохотную колонну, вставить как подпорку к готовому рухнуть сознанию. Но и она сломается. Мечта убита зря. Всё зря.
Может быть, выход – в окончательном переходе в фантасмагории, в заменении ими реальности? А почему нет, если реальность не по мне скроена: узка там, где нужна свобода, и чересчур просторна, где должна держать тугим корсетом. Я не могу отрезать часть своей души и наростить что-то ненужное, чтобы было впору. Хотя – своей ли? «Своей» – принадлежащей моему разуму, но она ему не принадлежит, она ему не подвластна. Может быть, «моя» душа – лишь обособленная часть огромной мировой души… Обособленность телом исчезнет с его смертью. И если ей плохо – не отпустить ли?...
Ага, идут. Несут шприцы. Что ж, я не против общения с химией. Пожалуйста, вот мои вены, вежливо отчётливые, готовые принять нового собеседника.
Вдох – выдох – вдох – и
Итак, падение началось. Сейчас я здорово повеселюсь, выбивая остатки мощности из потрёпанного сознания. Добивать себя всегда невероятно весело. Гремучая смесь бессилия и химического розового – принимать венами последнее, внутри встретятся. Раскуривая экстаз, втягивать дурманный дым и смеяться без повода. Я не жду возвращения – я впервые делаю то, чего мне действительно хочется: первым начинать и первым заканчивать каждый новый отрезок пути. Смех – пролог к действию эликсира, скоро меня не будет, и сейчас понеслись самые забавные минуты. Вопросительная интонация в голосе белого халата, и в нём же – зло отвечающая. Благодарю за укол, больше мне ничего не требуется. Хрипловатый смех транквилизатора вторит моему звенящему, вдали очень красиво крошится не успевшее спрятаться за море солнце. От кончиков пальцев идёт по костям холод. Здравствуй, добрый мой знакомый, наконец-то мы пообщаемся на равных. Скажи, тебе нравятся те ледники? А не спеть ли хорошую песню? «Твой сон – твоя крепость… Далеко, там, где неба кончается край, ты найдёшь… потерянный рай…»

@настроение: химия

20:01 

Cogito
Закрытая, затемнённая комната, наполненная колыхающимся раствором чувств. Внутри – человек, человек – эмбрион. Подвешен к потолку на скользких канатах, растянут ими из центра комнаты к стенам и тихо колеблется вместе с жидкостью, подвластный ей. Ресницы вздрагивают –человек готовится проснуться и существовать. Но это будет ещё не скоро. Он ещё не создан. Сначала – пропустить через себя всю смесь, наполняющую кокон-комнату, научиться дышать ею, густой и терпкой. Сначала – увидеть тысячи мрачных снов, с каждым вдохом раствора проникающих внутрь и становящихся частью его тела. Сколько бы он ни пробыл здесь, всё останется неизменным до далёкого момента созревания. И – комнату встряхнуло что-то огромное снаружи. Там разрушился мир. А внутри – эмбрион случайно открыл незрячие глаза, начал дёргать – сильнее и сильнее – неслушающимся, неготовым телом. Натягиваются, лопаются и обвиваются вокруг матерински-жестокие верёвки. Эмбрион – на дно комнаты. Впервые – прикосновение; он не покрыт кожей – ожогом боль, судороги и новые касания. Не понимая, в панике сокращает мышцы. Движения замедлены густотой вокруг, и от этого – всё более мощные, расхищающие. С потолка падает оборванная привязь – удар по голове и ослепление белой вспышкой.

14:47 

Cogito
Открываю глаза: белая вспышка – это потолок. Сон. Сон –сон – всего – лишь – сон… Сворачиваюсь, сжимаюсь, прячусь под одеяло. Озноб. Пальцы – губами: лёд. Попытка отгородиться одеялом от всего, но внутри – ничуточки тепла. Воздухолёд. А там – если не брать в расчет мою ауру изо льда – плотное крошево чьих-то движений, резких звуков, острых кусков холода, колющих при каждом моём неосторожном желании перемещения. Несуразный, нелепый и раздражающий наполнитель пространства. Отодвинуться подальше. Если бы в моей комнате – то в угол, вышарканное паникой убежище от жизни, иногда тяжеловесно подступающей вплотную, так, что нечем дышать. Или вдруг удаляющейся настолько, что она начинает казаться не более чем иллюзией. В такие дни ярче и рельефнее становятся все мои видения, отодвигают реальность и ставят её позади себя, как декорацию, которую забыли убрать. И это – отрешение, напитанное осознанием того, что так и должно быть. Но оно редко. Всё остальное время идёт в тоске о нём, в баталиях с реальностью или в желании не жить, не быть…
Сейчас – предчувствие анабиоза: сколько мне ещё находиться в этой лечебнице – лучше полусуществовать, не тратить силы, пусть вразрез с моим выбором метода жизни, но – чтобы выжить. Странно: полуубитый и опустошённый – хочу продолжить: интересно, что ещё со мной могут сделать, как приблизят к смерти и каким будет это состояние. Может быть, осознание того, что возможно снова – в полную силу… Напрасное предположение. Утверждение перед собой необходимости собственного существования – самое нужное из всех бессмысленных действий. Чем я всю жизнь и занимаюсь. Я заметил: в самые прекрасные и восторженные, сверх-полные моменты я уязвим, уже сброшенный и обессиленный – я живуч, как простейшее. Что ж, закроюсь. Отсчёт времени ожидания.

17:47 

Cogito
Дёрнуть вверх уголок губ – сойдёт за улыбку для проходящего мимо, когда-то знакомого. Шарахается. Горьковатое удовлетворение. Только не доживать до истощения. В полную силу – пусть недолго. Не рассчитывать на других и не беречь себя. Напрасность всех уравнивает, они просто ещё не знают об этом. Волю – концентрат – в одну точку; сейчас – преодолеть Улицу, до жилища – только потом позволить себе упасть. Бетон – асфальт – арматура. Измученные неестественностью формы. Какая же сила у злости, вынуждающей людей так коверкать всё вокруг себя? Может, и меня что-то подобное уродует – постепенно, незаметно? Пестрота – неопрятная, не дающая удовольствия от цвета. Надоедливая, всепроникающая, язвительная. Шум. Тихая, пока ещё подавляемая волей паника от испуга: я живу среди всего этого… Сколько оболочек отделяет меня от окружающего антропоморфного хаоса – сосчитал – мало… Там что-то ежесекундно ломается, появляется, дёргается, агонизирует и порождает другое… Быстро и не раздумывая. Я не хочу находиться среди такого.
Уже знакомое, мой поворот. Симпатия: неприметный, ведущий от бесноватой улицы более мирными дворами к дому, к квартире, к комнате – этакая спасительная тропа , окружённая нейтральными, невраждебными деревьями. Люблю их. Касание: кора живая, излучающая (о,щедрость!) тепло. Гармоничные, строгие деревья, безупречно честные, аристократы. Идеальны. При этом – удивительно реальны, прекрасно вписаны в жизнь.
А как давно я не бывал в лесу? Это ведь как храм. Немало прочитано мной записей, сделанных в разные эпохи и разными людьми, о необыкновенном чувстве благоговения и чистоты, испытываемом верящим в считаемых им святыми местах. Для меня это лес. Не абстрактный, чуждый, кем-то, но не мной ощущаемый бог, для связи с которым необходимы проводники и посредники – а то, что входит в сердце без борьбы, что может считаться мной покровителем и не ставить себя при этом властелином, что не претендует на меня, выбранное мной добровольно. Это – вера. А бог – это символ. Я назвал бы богом человека, у которого достаточно силы, чтобы разрушить мир, достаточно мудрости, чтобы создать мир и достаточно любви, чтобы мир принять. Но это был бы индивидуальный, для одного меня значимый выбор – если, конечно, он вообще возможен.
Ведь это всё – в воображении, в пределах иной, мною построенной и только внутри моего сознания осуществляемой жизни. Пытаясь реализовать её законы в этом, вещественном и всеми признаваемом единственным мире, я оказываюсь в положении подвешенного вниз головой и пытающегося перелить воду из кружки в кружку с помощью привычных для другой системы отсчёта движений. И невыносимо видеть разницу между собственной реальностью Никогдето (пусть будет названа так, никогда-нигде-то), где находится моя душа, и той, в которой якорем закреплено тело. Мечущееся между сознание утрачивает чувство границы, постоянно путается, смешивая куски противоположного во что-то бредовое… Если не прервать течение монолога в этом русле, то непременно опасным подводным камнем появится мысль о самоубийстве, как о – возможно – полном переходе с утратой тела (связи с вещественным миром) в свою реальность. Почему я до сих пор – не? Что-то вроде привычки к существованию и нерешительность от «возможно»: а если это не так? Но гарантии на правильность теории перехода я не получу, так что всё равно в какой-то момент решение убить себя станет неизбежным. Хотя пока есть запас прочности для продолжения существования – почему бы и не продолжить? Ещё не до конца сыграна партия, может быть, мне удастся свести её к ничьей, доказав тем самым, что я не слабее жизни, что равен ей. И не столько я, сколько Никогдето, которое внутри меня, носителем и в какой-то мере представителем которого я являюсь – что оно эквивалентно жизни общей, идущей в вещественной реальности, по силе покровительства. Превосходство по притягательности я докажу самоубийством; даже если надежда на переход и не оправдается, это станет ещё более весомым подтверждением, а мне будет всё равно: если не в Никогдето, то меня просто не станет. Всё оптимистично!

17:48 

Cogito
Первое, что увидел, заходя домой – цветы. Везде, новые, незнакомые – знакомые, конечно, но за время , которое я их не видел, накопившие запас удивительного и сделавшие более явным не замеченное мной раньше. Это не мои, это Его цветы. Вот и Он – на фотографии – искрящийся, смеющийся. Слёту охватывающая тоска, безвоздушным пространством окружающая, спрашивающая что-то и чего-то ждущая. Но не злая, без меня перебесившаяся и уже светлая, не горькая, но с привкусом белого вина. Атлантическими китами-гигантами проплывают воспоминания, важные, весомые, давящие. И всегда Он – с кистью, с карандашом, словно слитым с рукой, не меняющимся, в ореоле растрёпанных лучисто-золотистых волос, переходящих в шлейф сияния; всегда – среди картин или – перед окном – между мной и небом, с выглядывающим из-за спины и безропотно передающим Ему своё сияние солнцем; всегда – сверкающий, любой свет ловящий и усиливающий, чуть слепящий, так, что смотришь на Него и прищуром и невольной улыбкой. Фантастический, горячий, густой тёмно-янтарный взгляд; белые тонкие руки, так похожие на лилии, всегда – летящие. Запоминался в профиль, пишущий, лицом к холсту, насмешливой полуулыбкой – к солнцу, бликами очков – ко мне.
Я пытался понять его отношения с красками, которые колдовским обаянием так на Него похожи, с красками, подчинявшимися Ему с радостью, как принимающие какую-либо идею – беззаветно влюблённому в неё командиру. Неотступное ощущение, что Его картины написаны не Им, что они сами, по собственному желанию возникли. Поток прекрасного, уже где-то сформированный, входил в реальность, и Художник был как бы провожатым, лишь дающим материальное воплощение. Хотя это – всего лишь ощущение. Он и сам не понимал, как мне кажется, своей роли, дурачился по-детски над собой и над тем, что делал. А может, так и надо относиться к творчеству, естественному, как дыхание – с улыбкой, не как к схиме, а как к некой не до конца понимаемой форме существования чего-то, дочернего от духа создающего. Я этого не знаю. Я воплощаю Анализ, разбор уже готового. А Он был Синтезом. Всё, что Он когда-либо видел, слышал, чувствовал – всё в Нём переплавлялось, смешивалось во взаимном изменении в уникальный, чудесный материал, из которого Он творил духовный облик своих картин. Я лишь в восхищении разводил руками и готовил обеды. Нет, я, конечно, тоже писал, но это было по-другому. Желая сразу шедевра и не получая его от себя, нетерпеливо швырял кисть и в другое, так же не подходящее время за неё брался, чтобы снова разочароваться. А когда хотелось – сам виноват – не писал, думая, что всё равно ничего от себя не добьюсь. Слишком много думал, когда надо было просто ближе подойти к себе как к – возможно – гейзеру идей. Он же, интуитивно следуя за своими порывами, всегда умел слушать внутреннюю музыку, переводить мелодии на язык красок. Когда не хватало гармонии, мир предоставлял ему снег за окном, неспешный танец листвы или прекрасно яростную бурю – всё, что есть в природе, готово было помочь, дать совет или частичку себя внимательному Художнику.
Больше всего сейчас мне хочется, чтобы Он снова пришёл. После пережитого катарсиса – желание учиться у Него. Не живописи (не могу, так не могу), а гармонии. Желание её, желание врачевания и регенерации души. Желание жить, искреннее, не вымученное, учиться этому заново.

19:59 

Пленник снов.

Cogito
Скрипят и гнутся улицы в фатальном великолепии брызжущих кусков асфальта. Быстротечная, изменяющаяся, живая роскошь разрушения. С предметов стягиваются их оболочки и режутся на пёстрые ленты, а рядом растёт и пульсирует груда серых, чуть трепыхающихся смыслов. Где-то на обочине, среди растений, на пространстве, из которого ещё не выломан каркас реальности – где-то там ещё осталось несколько человек. Один из них дотрагивается до искалеченного фортепиано – неполноценный жалующийся звук просачивается сквозь пуховые комки воздуха и указывает дорогу разрушению. Во время возвращения обратно отзвук был убит птицей с карими глазами, пострадавшей в этом столкновении настолько, насколько были испуганы люди. Он умерла через несколько часов, птица с блеклыми перьями. Её тело превращалось в комок мятой фольги под зловещее крещендо всеобщего Абсурда. Никем не управляемая симфония.
Я слышу её, я чувствую, как звуки проходят сквозь меня, почти не меняясь, словно тончайшие стальные нити: через все частицы организма, поочерёдно приводя их в судорожное упоение. Отчётливы только проколы кожи – отмечаемые цветными вспышками на чёрном фоне, и у каждой траектории боли есть что-то неповторимое, что не позволяет им сливаться в поток. Разные скорости, оттенки, тембры, узоры – не уследить, не запомнить. Множество нитей – самостоятельных произведений искусства, отсутствие времени на рассмотрение… Боль доводит до экстаза и, постепенно истончаясь, исчезает.
Ничего не чувствуя – просыпаюсь, неохотно выбираюсь из нагромождений других реальностей, отмечаю насмешливую неизменность обстановки вокруг меня в этом мире: живопись серыми красками повсюду. Громыхает кандалами дребезжащая радость: выбросить в серое за окном всё серое из комнаты… Не буду этим заниматься, бессмысленно. Головная боль. Снова в сон.

15:43 

Cogito
На спине лежало ровное, плотное полотно света, по-летнему прямого и властного. Он ощущался как руки, спокойные, таящие в себе нерастраченную силу, готовые защитить, если понадобится, и даже без просьбы о помощи. Или как широчайший плед, укрывающий в расточительном добросердечии всё, до чего мог дотянуться, всех, не слушая протестов и благодарностей. Воздух от окна до кровати, пронизанный жизнью в виде лучей, изменяет свою природу и перевоплощается в живое существо, гибрид воздуха и света. Его ласка, обильная, бездумная и не заслуженная мной, становится невыносима. Резко повернувшись к нему лицом (отшатнулся), рвануть штору, нелепую в своей материальности, грязную, но чёрную. Настороженность. Ожидание. Злость. Ощущение: тепло со стороны света, как милостыня – непросящему, даваемая от переизбытка. Не хочу! Это нужно другим, тысячам в тебя влюбленных; я не буду одним из, незначительной частью подтверждения твоей щедрости. Прежде чем предлагать, думай о совместимости даваемого и получающего, думай об этом непременно, если хочешь поделиться частью себя.
Родство и неродство. Я признаю только полное слияние и взаимопроникновение (если нет – дистанция), один на один, как ненасытимые враги или любящие; и только по согласию и одновременному ощущению родства в одинаковой степени. Сложновыполнимые условия? И мне нужен не тот, кто согласится с ними, а тот, кто ответит, что они и у него – те же. Поэтому – одиночество. Вполне в формате города, отличающееся от многих других лишь осознанностью. Хотя… холодное воспоминание…
Сумерки. Совсем рядом – кусочек Неба, тёмного и грустного, неприступного – и всё же неба. Глаза тёплые, во всём остальном – чёрный, непроницаемый чёрный, всепоглащающе-ледяной. Ну взгляни же, взгляни в мою сторону, отдели меня от шумной пестроты вокруг. Нет. Смотрит сквозь скрещенные ладони, сквозь стол и сквозь земной шар на небо Антарктиды, тянет оттуда холод для своей брони. Сейчас она защитит тебя, но что заберёт в плату? Я ведь вижу – глаза выдают – ты не лёд, ты просто свыклась с его оковами и принимаешь их как продолжение себя. Оборви эту зависимость от того, что равнодушно к тебе, пусть оно и сильно, и прекрасно. Иначе ты растворишься в нём. Слышишь? Не слышишь. Слушаешь что-то далёкое, да и ты уже не здесь. Скоро любой порыв крепкого ветра сможет рассеять тебя, как ничем не удерживаемую горстку чёрной пыли. Куда же отправится твоя душа? Туда, к властелину, который примет тебя как должное, как где-то блуждавшую часть. А вдруг она заблудится, потеряется? Оставайся… Давай, я буду защищать тебя. Просто взгляни в мою сторону. Из кафе выгоняют тех, кто зашёл просто погреться. Тебя и меня. Я уже могу сказать «нас».
Вспоминать тяжело. Всё, что связано с ней, слилось в один образ, в тонкую и узкую чёрную полоску, в ощущение цвета. Сначала это было как небольшой посторонний предмет внутри бьющегося сердца, явственно его чувствовавшего. Иногда, чтобы удалить что-нибудь из живой ткани, нужно прибегнуть к хирургическому вмешательству. Я не стал лезть и разбираться, расковыривая измученное подобными операциями подсознание. Не обращал внимания. Ведь не настолько уж чужеродна мне эта полоска, да она и не враждебна.
Метастазы воспоминания начались этой ночью. Мне снилась чёрно-ледяная незнакомка, казавшаяся настолько реальной, насколько может быть таковой тень из сгущенного ночного воздуха, окутанная флёром воображения. Она была как ледяная статуя с человеческой сущностью, как душа, перемешанная с изваянием. Прошла от двери к окну. Нечёткий облик: контуры размыты, почти не видны. Темнота искажала, сливаясь с шёлково-чёрными волосами, но, как на поверхности ручья, на них задерживались лучи. Казалось, локоны из лунного света были наброшены поверх её волос, словно единственный убор невесты, и только они были различимы. Струясь, свет соскальзывал, капал… Всю таинственную и хрупкую фантазию разрушил рассвет, обрушивший тяжёлым грузом своё навязчивое греющее внимание, прогнавший видение, переводя меня в состояние простого биологического сна.

16:00 

Cogito
Ещё один вечер, ещё одна из чёрных бусин, нанизываемых на бесконечную нитку. Но с тех пор, как ты появилась, они стали чуть прозрачными, стали мерцать внутри едва различимым красноватым – будто там поселилась какая-то живая теплота. Густое вино, называемое жизнью – я устал его пить в одиночку, не чувствуя вкуса и не осознавая забытья. Давай, я вылью его на твою грудь: оно потянется вниз сонной абстракцией из огромных капель, тёмное багровое на светлом. Подчиняясь непонятному распределению, капли будут двигаться (замедленное распадение бус?), казаться безвольными и равнодушными. Как люди. Уходящее солнце напоследок заглянет в комнату сквозь шторы, заглянет внутрь одной из капель, отметив её золотистым… Увидит там… Что? Таких же двоих, как и мы, таких же неприкаянных, пытающихся искать смыслы, спрятанные на пересечениях мысленных пространств? Микро-мы внутри вина, макро-мы внутри всего мира и – несчастливая переходная стадия – реальные мы в замкнутом пространстве.
Я пробовал разлитое губами. Если мы так похожи, то почему на два пространственно разделённых объекта (тела) разделена одна душа, большая, однородная и, наверное, гармоничная? Она взглянула совсем по-другому, и не на меня, а как-то насквозь, не замечая одежды и кожи – подумала о том же? Это не было неприятно.
Она изменяется, она – оборотень в нападении, раздражённый неподвижностью жертвы. Стон ли, рык ли – из каких-то потаённых недр, ей самой не известных, из тех времён, когда люди были почти как звери, и когда любовь не разделялась с подчинением. Так обрушиваются в море вековые скалы, так одновременно кидается на ножи десяток рабынь – так она падает на кровать в ореоле искривлений пространства и в тисках моих – будто и не моих, непривычно сильных рук, схожих с инквизиторскими инструментами. То, что запомнится – вспышками и кусками: мгновение неприкрытой шеи внутри взрыва мечущихся волос, неналожимая на происходящее лента звуков, ресницы – как готовые к обороне копья, и зрачки – как провалы нового дантова ада. Вино – внутри моей головы, переживающей инсульт: бурные столкновения – ближний бой – волн алкоголя и крови, смешение их в разумное взрывчатое вещество.
Она изменяется. Нас ещё удерживает что-то рядом на уровне разума, но, кажется, любые комбинации произносимого начисто лишены смысла. Дистанция в несколько слов – непреодолима, будто в несколько жизней. Сказать что-нибудь необходимо, чтобы она увлекла меня за собой вниз не только этим восхитительным бунтующим телом, но и тем, что я знал в ней до этого, тем, какой я её знал. Где-то там, ниже, всё будет уже не важно, а понять происходящее мы успеем, когда будем подниматься обратно.

13:42 

Cogito
Если видение выбирает зрителя, он становится рабом. Видение ставит свои декорации, импровизирует и затягивает смотрящего внутрь спектакля, от которого никто не в силах отказаться. А потом – либо поглощает подчинённого, либо обрывается под влиянием внешних обстоятельств.
Мне не хочется думать, что та, с которой срисован посещающий меня призрак, умерла. Но эта мысль настойчиво двигается, шурша чешуёй, напоминает о себе лёгким, пока ещё не ядовитым покусыванием. Раньше глаза незнакомки казались тёплыми, но когда я видел её в последний раз, они были покрыты тоненьким слоем льда, только образовавшегося и ещё не получившего власти над зрением – единственным, что нас связывает отчетливее, чем перехлёстки обрывками мыслей. После этого она не приходила. Долго.
Я заметил, что видение ревниво: когда ночь идёт по её сценарию, мне не снятся мои чудные сны. Её нет уже почти неделю – сны вернулись, утопили и размешали в перламутре, как это только они умеют, сделали косточкой внутри спелого фрукта.
Жить на дне моря. Подняться на поверхность, чтобы попробовать кислорода – и остаться притянутым звёздными лучами на границе воды и воздуха, где не хочется никуда, где спокойны всевышние тучи, и подводный мир снова кажется загадочным. Безветренность сушит лицо – всколыхнуться, несколько брызг – на кожу, выпиты с наслаждением, будто раньше я никогда не пробовал этого. Между двух стихий, безразличных, но могущественных, подвластный обеим и свободный от всего остального, незначительного. Вдох воздуха – вдох воды, удовольствие рассеивается в их смешении игристыми пузырьками. Струя за струей, неслышимый поток наполняет мою пустоту, растворяя оболочку из кожи. Сознание равнодушно отмечает это. Теперь его носитель – безграничная плоскость воды, соседствующая с воздухом, это позволяет видеть невообразимо больше. Как красиво небо…
Утомлённые звёзды, застывшие в апофеозе, вынужденные навечно оставаться идеальными. Кто-то по ним находит путь, кто-то – теряет. Каждый причастен к ним в какой-либо степени от заинтересованного взгляда до обожания. Из-под воды они виделись мне другими, и только сейчас я понял их. Нужно ли это самим звёздам? Если у них человеческая сущность, то они смертельно устали. Теперь я им сродни: я – такое же прекрасное явление природы, грань воды и воздуха. А звёзды – они отражаются во мне. Может быть, я отражаюсь в них.

14:05 

Cogito
Третий день без еды. Столкновение необходимости поддерживать материальную часть своего существования и необходимости одиночества. Моя элегантная подруга-скрипка, всегда готовая помочь в чём угодно, даже в добывании денег. Улица – какофония. Люди. За спиной – стена, успокаивающе-неровная. Это хорошо, это значит, что людей нет хотя бы позади меня. Хочется, чтобы они не смотрели на меня, не прикасались, не подходили близко, хочется не видеть их лиц и движений, они неприятны. Может быть, в этом активном, жизнедеятельном тесте и есть какие-то обособленные красотой индивидуальности – но я их не вижу из-за всеобщей панической спешки, а чтобы найти и осознать что-нибудь прекрасное, нужно время и возможность пристально вглядываться. Есть тела, самцы и самки, обклеенные многочисленными ярлыками и пытающиеся демонстрировать разнообразие их комбинаций.
Кусочек пространства, временно принадлежащий мне. Скрипка – валькирия. Начать играть. Расставляя звуки из горного хрусталя, музыка обозначает границу между мной и улицей; мелодия растёт и разветвляется, как сильное экзотическое растение. Оно обвивает хрустальную основу, плетёт плотный покров, чтобы защитить меня, помочь спрятаться. Я забираюсь ещё глубже – внутрь играющей скрипки, где полумрак и запах старого талантливого дерева. Здесь спокойно. Струны и смычок движутся, совершая гармоничный танец, сюжет которого похож на мифологическую космогонию. Я вижу, как создаётся новый мир внутри музыкального инструмента, вижу блеклую сферу, разворачивающуюся в свежий и лёгкий слой внутрискрипичной реальности. И рядом со мной – то ли моё видение, то ли призрак Художника, незаметно появившийся, обнимающий за плечи, так же, как и я, наблюдающий за происходящим. Шёпотом: «я отдаю тебе всё это». «Сейчас струна порвётся» – вполголоса.
Кувырком пролетая обратно на улицу, разбивая все драгоценные преграды, хватаясь за колючий воздух и распахивая глаза: рядом – мой любимый Художник (позади него ветер кружит чёрную пыль). И тихо-тихонько, голос похож на затягивающий в тёмную глубь водоворот: «Аллоль, сейчас струна порвётся». Разорвавшийся мир хлестнул меня по рукам.

22:41 

Нас двоих приютит разное волшебство.

Cogito
Мы вместе направились ко мне домой в сопровождении дорожки из капель крови, не произнося ни слова, считывая произошедшие метаморфозы с внешности. Мой Художник изменился почти незаметно, в самом глубоком основании, которое нельзя разглядеть сразу под слоем менее значимых особенностей. Он шёл. Просто шёл, как обычный уставший человек, не летел в нескольких сантиметрах над землей, едва касаясь её кончиком ступни, а тяжело наступал, будто Его невесомое тело стало грузом для рвущейся ввысь души. И волосы – не роскошная блистающая россыпь, а лежащие на спине, пыльные, помертвевшие. Пряди собраны в хвост, будто им холодно или страшно. Нет ореола, нет свечения – будто воздух вокруг как-то особенно густ и непрозрачен. Оно упало на Него, давление ещё одной атмосферы: молодой Бог осознал себя в этом значении. И, не приспособившись, шёл, как человек.
А невдалеке шли люди. Я невольно взглянул туда – в чёрное шевелящееся пятно, состоящее из множества раздельных крапинок и поэтому зловещее. Похороны. В украшенной, но тесной коробке была она, не видение, а его исток, та самая девушка, настоящая, живая, то есть мёртвая. И уже не чёрная – черноту забрали люди вокруг, проявления мира, изначально давшего этот нецвет как предупреждение для других и как подобие защиты. Она была белой, снежной, даже чуть прозрачной, как лёд, и как лёд спокойной. Даже, кажется, счастливой. Неожиданно – долгожданные губы, так целуют только сёстры.
Ничего не спрашивая, Художник дотащил меня домой и остался, постепенно превращая моё жильё в жильё своих идей.
Он был абсолютно прекрасен – Он остался абсолютно прекрасен, но по-другому, растеряв молодость и звучность и получив взамен спокойную задумчивость. С красками он не играл, а о чём-то советовался, почти не смотрел в окно. Принёс много книг, вскоре перемешавшихся с моими – брал то одну, то несколько разом, искал что-то в тени между страниц, утяжелённых чужими мыслями. Не находил и вглядывался в разрисованный чудесами потолок, будто ждал ответа оттуда, из-за созданной Им прежним двери.
Врачи сказали, что у Него туберкулёз, но в это никто не верил: ни Он, ни беззаботные краски, ни защищённые от всего своим совершенством цветы, ни переполненная пустотой комната, ни сладковато-пьяные вечера, ни углублённая в тёмное небо осень. Только я не могу притворяться, как всегда это делал в диалогах с собой: за вогнанными в шаблон улыбки губами Он видит горечь, проматывая в памяти выжимки смеха, слышит зашифрованные всхлипы. Мне страшно, потому что я не знаю, что именно Он понимает.

18:51 

Cogito
Мне страшно: я – пациент, забытый под наркозом с воткнутым в живот скальпелем, случайно проснувшийся и увидевший свои рёбра на столе рядом, а Он – уже бесплотный дух, не чувствующий физической боли, бродящий вдоль бесконечных белых стен в поисках трещинки, через которую можно было бы сбежать. Вся жизнь – это одна огромная операционная, живущая по диким незаконам, где орудуют врачи-недоучки, врачи-садисты или сами пациенты, одной рукой – в себе, другой – в соседе. Но Художник сможет найти выход и освободиться таким же невиновным, каким был приведён сюда, освободиться, не испытав привыкания к горчайшему осознанию и не блаженствовав под принудительной капельницей официальной лжи. Он не учил языка любителей крови, не соглашался на экспериментальный обмен органами и не ходил на показательные вскрытия, случайно оказался заражён туберкулёзом от спавшего рядом ребёнка и безболезненно умер. Как свечку потушили. Его тихое тело – передо мной. Я прибит к стене осколками своих рёбер. Вместе мы – распятый.
На экране – рентген: небольшие чёрные прямоугольники из чего то не по-человечески тяжёлого рядами укладываются в сердце. Каждая потеря – ещё один. Скоро места для собственной жизни не останется. Я хочу умереть. Подожди, Художник, постой, я пойду за тобой, ты ведь можешь узнать новый путь, Художник, ведь ты невиновен, позволь… Художник…
Чудовищный бред!

15:41 

Cogito
Один нескончаемый вечер, растягиваем его возмутительную откровенность спокойствия по затемнённой ленте времени в будущее. Художник безразличен к собственной смерти, Ему лишь тревожно оставлять меня в разрушающем одиночестве, которое уже не позволит любить и верить. Когда пытаешься рвануться к человеку, оно приотпускает, как пружина, и – дёргает назад, в себя. Только к Нему одному влечение оказалось сильнее, чем взаимопроникновение с одиночеством; Он – как лёгкий наркотик, завораживает, становится необходим, зовёт за собой куда-то, куда лишь Он может уйти, сохранив себя. Издалека Художник – как светлый ручей, а подходишь ближе – взгляд срывается в необозримую до головокружения глубину, из которой ему не возвратиться, не достигнув несуществующего дна. Восторг перевесил, и вслед за уже не принадлежащим мне взглядом упал я, влюбляясь в ежесекундно изменяющиеся переливы серебряного и синего, сверкающего и глубокого, опьяняющего и задумчивого. Я приучен к Его изменчивости, идущей вглубь, и, наверное, смерть будет не сложнее всего, через что Он меня уже провёл. По одной системе отсчёта мы опускаемся, по другой – поднимаемся. Ему всё легче дышать чёрной водой, Он говорит, что она превращается в другой, истинный воздух; я верю Ему, но ожидаю мёртво-сплошной стены, которая окончит наше погружение – или только моё.
Где-то на большой глубине давящих истин есть подводная пещера, выводящая в маленький мирок размером с комнату (или это тяжесть верхних слоёв изменяет наше жилище). Тишина. Свет. Тёмный камень. Водопад. Неглубокое озерцо. Белоснежные лотосы. Струи воды. Я – под водопадом нежности. Рядом – Альмин, и это не струи, это – Его руки. Из-под напыления усталой обречённости, смываемого волшебной водой, светится Он другой, Его незаметная жемчужная улыбка, волнами накатывающий мягкий взгляд. То ли лёгкая вода, то ли струистый воздух – чудные волосы, спрятать в них лицо, дышать их свежестью… Он чуть более осязаем, чем воздух: человеческий облик растворяется, уже не нужный, остаётся самое сакральное, что-то из Неба или выше. Художник расстаётся со всем земным, что вынужден был носить как оболочку для непостижимой законами земной реальности души. Жизнь не смогла его ассимилировать, сделать частью себя. Коверкать творца – напрасность: всё наносное будет смыто, и он уйдёт первозданно чист.

05:52 

Cogito
Читай себя, недописанный текст, узнавай свою боль в каждой строчке, протяни ей душу для вышивания новой абстракции! Космическая вертикаль слабеет, грубо толкаемая безразличием, по ней уже несутся вскачь трещины – ты не успеешь дочитать, Небо упадёт на Землю. Это перевернётся и придавит тебя твоя страница книги, тяжёлая, как тысячи железных миров – задыхайся между двух скал из пергамента, умирай, Аллоль Блальдье! Смотри сквозь сужающуюся щель, как вдохновенно танцует на полотнах ветра твоя агония – обнаженная красавица с драными крыльями. Она дразнит всеми изгибами совершенного тела, взмахивает бронзовым облаком кудрей и, отходя дальше, скалит острые зубки, потому что теперь она будет жить несколько часов вместо тебя. Но красавица не успевает увернуться – Альмин обхватывает её, кидается к тебе, в пространство обречённого, прижимает её к верхней странице – она уходит в текст. Альмин приподнимает лист, но ты уже почти внутри текста, не можешь двинуться и не понимаешь происходящего. Страница падает, сминая и вталкивая в непонятное пленника Аллоля Блальдье и художника Альмина Ольтано.
Это мне снилось. Это я рассказал Художнику. Он грустил: не успевал закончить картину (тёмный горизонт, игры пространства, резвящегося над поверхностью земли). Небо кашляло вместе с Альмином глубоким болезненным громом, но от этого соучастия становилось ещё горче. «Страница упала» – вспышкой непонятного смеха сверкнул Художник. Я молчал. Паутина в углу всегда ловила сны-невидимки, но сейчас она была почему-то порвана и жалостливо протягивала свои тоненькие ниточки вниз, ко мне, будто я мог её залатать нашептываниями. «Аллоль, я хочу в твою музыку, сыграй меня, мне будет не страшно умереть…». Я согласился сразу, но Он будто не слышал, продолжал просить, пряча глаза. Настоял, чтобы я играл на балконе, под дождём – хотел слушать музыку, смешав её с неразборчивым бормотанием больного неба. Я делал всё, как Он просил. Распахнутое окно, темнота внутри комнаты смешивается с сумраком извне. Я играл отчаянную и непонятную мелодию, холод и дождь вторили невпопад музыке, но с тем же настроением. Альмин стоял в тени, прижавшись к стене, шептал что-то. Я знал, чего он хочет. На небе не было звёзд, только тучи, безысходная темнота и ливень. Художник застрелился.

09:50 

Cogito
Хоронили Художника. Много людей, лица – как взрыв конфетти, но за ними – пустота, за несуразными кусочками бумаги. Шелестят-шелестят, хором нараспев вспоминают несущественное, и причитают, единая масса актёропублики. Где, где мой Художник? В коробке, границы которой прикрыты цветами. Будто неразумные бумажные люди, пытаясь оправдать для себя смерть введением её в привычный антураж, надеются ещё и искупить свою оплошность этой запоздалой дарёной роскошью. Они угадали, Альмин любит цветы. Но они угадали случайно. Как Он красив… Но смерть успела наследить на лице. Белоснежный горный профиль – тоньше, спит река белоснежных волос. Усталость медленно ускользает, виновато исправляя следы своего присутствия так, будто её не было. Подходит кто-то, похожий на Альмина, наверное, отец – красив настолько же. Кажется, ничего не понимает из произошедшего, ходит вместе с подвижными бумажными фигурами, оживленными на какое-то время событием смерти. Жизнь Художника, нерастраченная, расплескалась и окончательно расходуется в их движениях. Даже в невероятно ярком неискреннем солнце. Всё, что было у Него, спешно расхищается жизнью, не имеющей на это никаких прав. На искрящийся смех, чтобы раскидывать его отголосками по другим звукам. На незаметное сверкание, перенесенное на капли росы, которые скоро исчезнут. Художник создал себя сам, и это его первое, незавершенное, шедевральное творение, которое сейчас завидующей жизнью усердно рассеивается. Теперь мы сможем видеться только на Его картинах. Я сумею их прочитать и войти, буду жить там, откуда моего любимого не выгонит никто и ничто – в Его реальности.
Похоронили, рассыпали. Художник, любимый, как этот мир тебя растратил!... Смотри: облако, такое, как ты любишь: свободное движение кистью и вытанцовывающая обработка по краям, отходящая от основного направления. Такие облака ты создал. Ты мог, потому что прошёл путь правильно: способность и её осознание – абстрагированность – самостоятельность – демиургичность. Понял, что сможешь, и что сможешь создать; отказал в навязчивом предложении шаблонов миру, стремящемуся к бесконечным повторениям; ушёл от него, погружаясь в собственную реальность и творя её, один, от первого элемента до вершины. Твои картины – это вход и направление, к светлому голубому, спокойному, свободному, к тому, что выше земли и, кажется, выше того неба, которое видно отсюда.

Замкнутое пространство

главная