Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:48 

Cogito
Первое, что увидел, заходя домой – цветы. Везде, новые, незнакомые – знакомые, конечно, но за время , которое я их не видел, накопившие запас удивительного и сделавшие более явным не замеченное мной раньше. Это не мои, это Его цветы. Вот и Он – на фотографии – искрящийся, смеющийся. Слёту охватывающая тоска, безвоздушным пространством окружающая, спрашивающая что-то и чего-то ждущая. Но не злая, без меня перебесившаяся и уже светлая, не горькая, но с привкусом белого вина. Атлантическими китами-гигантами проплывают воспоминания, важные, весомые, давящие. И всегда Он – с кистью, с карандашом, словно слитым с рукой, не меняющимся, в ореоле растрёпанных лучисто-золотистых волос, переходящих в шлейф сияния; всегда – среди картин или – перед окном – между мной и небом, с выглядывающим из-за спины и безропотно передающим Ему своё сияние солнцем; всегда – сверкающий, любой свет ловящий и усиливающий, чуть слепящий, так, что смотришь на Него и прищуром и невольной улыбкой. Фантастический, горячий, густой тёмно-янтарный взгляд; белые тонкие руки, так похожие на лилии, всегда – летящие. Запоминался в профиль, пишущий, лицом к холсту, насмешливой полуулыбкой – к солнцу, бликами очков – ко мне.
Я пытался понять его отношения с красками, которые колдовским обаянием так на Него похожи, с красками, подчинявшимися Ему с радостью, как принимающие какую-либо идею – беззаветно влюблённому в неё командиру. Неотступное ощущение, что Его картины написаны не Им, что они сами, по собственному желанию возникли. Поток прекрасного, уже где-то сформированный, входил в реальность, и Художник был как бы провожатым, лишь дающим материальное воплощение. Хотя это – всего лишь ощущение. Он и сам не понимал, как мне кажется, своей роли, дурачился по-детски над собой и над тем, что делал. А может, так и надо относиться к творчеству, естественному, как дыхание – с улыбкой, не как к схиме, а как к некой не до конца понимаемой форме существования чего-то, дочернего от духа создающего. Я этого не знаю. Я воплощаю Анализ, разбор уже готового. А Он был Синтезом. Всё, что Он когда-либо видел, слышал, чувствовал – всё в Нём переплавлялось, смешивалось во взаимном изменении в уникальный, чудесный материал, из которого Он творил духовный облик своих картин. Я лишь в восхищении разводил руками и готовил обеды. Нет, я, конечно, тоже писал, но это было по-другому. Желая сразу шедевра и не получая его от себя, нетерпеливо швырял кисть и в другое, так же не подходящее время за неё брался, чтобы снова разочароваться. А когда хотелось – сам виноват – не писал, думая, что всё равно ничего от себя не добьюсь. Слишком много думал, когда надо было просто ближе подойти к себе как к – возможно – гейзеру идей. Он же, интуитивно следуя за своими порывами, всегда умел слушать внутреннюю музыку, переводить мелодии на язык красок. Когда не хватало гармонии, мир предоставлял ему снег за окном, неспешный танец листвы или прекрасно яростную бурю – всё, что есть в природе, готово было помочь, дать совет или частичку себя внимательному Художнику.
Больше всего сейчас мне хочется, чтобы Он снова пришёл. После пережитого катарсиса – желание учиться у Него. Не живописи (не могу, так не могу), а гармонии. Желание её, желание врачевания и регенерации души. Желание жить, искреннее, не вымученное, учиться этому заново.

17:47 

Cogito
Дёрнуть вверх уголок губ – сойдёт за улыбку для проходящего мимо, когда-то знакомого. Шарахается. Горьковатое удовлетворение. Только не доживать до истощения. В полную силу – пусть недолго. Не рассчитывать на других и не беречь себя. Напрасность всех уравнивает, они просто ещё не знают об этом. Волю – концентрат – в одну точку; сейчас – преодолеть Улицу, до жилища – только потом позволить себе упасть. Бетон – асфальт – арматура. Измученные неестественностью формы. Какая же сила у злости, вынуждающей людей так коверкать всё вокруг себя? Может, и меня что-то подобное уродует – постепенно, незаметно? Пестрота – неопрятная, не дающая удовольствия от цвета. Надоедливая, всепроникающая, язвительная. Шум. Тихая, пока ещё подавляемая волей паника от испуга: я живу среди всего этого… Сколько оболочек отделяет меня от окружающего антропоморфного хаоса – сосчитал – мало… Там что-то ежесекундно ломается, появляется, дёргается, агонизирует и порождает другое… Быстро и не раздумывая. Я не хочу находиться среди такого.
Уже знакомое, мой поворот. Симпатия: неприметный, ведущий от бесноватой улицы более мирными дворами к дому, к квартире, к комнате – этакая спасительная тропа , окружённая нейтральными, невраждебными деревьями. Люблю их. Касание: кора живая, излучающая (о,щедрость!) тепло. Гармоничные, строгие деревья, безупречно честные, аристократы. Идеальны. При этом – удивительно реальны, прекрасно вписаны в жизнь.
А как давно я не бывал в лесу? Это ведь как храм. Немало прочитано мной записей, сделанных в разные эпохи и разными людьми, о необыкновенном чувстве благоговения и чистоты, испытываемом верящим в считаемых им святыми местах. Для меня это лес. Не абстрактный, чуждый, кем-то, но не мной ощущаемый бог, для связи с которым необходимы проводники и посредники – а то, что входит в сердце без борьбы, что может считаться мной покровителем и не ставить себя при этом властелином, что не претендует на меня, выбранное мной добровольно. Это – вера. А бог – это символ. Я назвал бы богом человека, у которого достаточно силы, чтобы разрушить мир, достаточно мудрости, чтобы создать мир и достаточно любви, чтобы мир принять. Но это был бы индивидуальный, для одного меня значимый выбор – если, конечно, он вообще возможен.
Ведь это всё – в воображении, в пределах иной, мною построенной и только внутри моего сознания осуществляемой жизни. Пытаясь реализовать её законы в этом, вещественном и всеми признаваемом единственным мире, я оказываюсь в положении подвешенного вниз головой и пытающегося перелить воду из кружки в кружку с помощью привычных для другой системы отсчёта движений. И невыносимо видеть разницу между собственной реальностью Никогдето (пусть будет названа так, никогда-нигде-то), где находится моя душа, и той, в которой якорем закреплено тело. Мечущееся между сознание утрачивает чувство границы, постоянно путается, смешивая куски противоположного во что-то бредовое… Если не прервать течение монолога в этом русле, то непременно опасным подводным камнем появится мысль о самоубийстве, как о – возможно – полном переходе с утратой тела (связи с вещественным миром) в свою реальность. Почему я до сих пор – не? Что-то вроде привычки к существованию и нерешительность от «возможно»: а если это не так? Но гарантии на правильность теории перехода я не получу, так что всё равно в какой-то момент решение убить себя станет неизбежным. Хотя пока есть запас прочности для продолжения существования – почему бы и не продолжить? Ещё не до конца сыграна партия, может быть, мне удастся свести её к ничьей, доказав тем самым, что я не слабее жизни, что равен ей. И не столько я, сколько Никогдето, которое внутри меня, носителем и в какой-то мере представителем которого я являюсь – что оно эквивалентно жизни общей, идущей в вещественной реальности, по силе покровительства. Превосходство по притягательности я докажу самоубийством; даже если надежда на переход и не оправдается, это станет ещё более весомым подтверждением, а мне будет всё равно: если не в Никогдето, то меня просто не станет. Всё оптимистично!

14:47 

Cogito
Открываю глаза: белая вспышка – это потолок. Сон. Сон –сон – всего – лишь – сон… Сворачиваюсь, сжимаюсь, прячусь под одеяло. Озноб. Пальцы – губами: лёд. Попытка отгородиться одеялом от всего, но внутри – ничуточки тепла. Воздухолёд. А там – если не брать в расчет мою ауру изо льда – плотное крошево чьих-то движений, резких звуков, острых кусков холода, колющих при каждом моём неосторожном желании перемещения. Несуразный, нелепый и раздражающий наполнитель пространства. Отодвинуться подальше. Если бы в моей комнате – то в угол, вышарканное паникой убежище от жизни, иногда тяжеловесно подступающей вплотную, так, что нечем дышать. Или вдруг удаляющейся настолько, что она начинает казаться не более чем иллюзией. В такие дни ярче и рельефнее становятся все мои видения, отодвигают реальность и ставят её позади себя, как декорацию, которую забыли убрать. И это – отрешение, напитанное осознанием того, что так и должно быть. Но оно редко. Всё остальное время идёт в тоске о нём, в баталиях с реальностью или в желании не жить, не быть…
Сейчас – предчувствие анабиоза: сколько мне ещё находиться в этой лечебнице – лучше полусуществовать, не тратить силы, пусть вразрез с моим выбором метода жизни, но – чтобы выжить. Странно: полуубитый и опустошённый – хочу продолжить: интересно, что ещё со мной могут сделать, как приблизят к смерти и каким будет это состояние. Может быть, осознание того, что возможно снова – в полную силу… Напрасное предположение. Утверждение перед собой необходимости собственного существования – самое нужное из всех бессмысленных действий. Чем я всю жизнь и занимаюсь. Я заметил: в самые прекрасные и восторженные, сверх-полные моменты я уязвим, уже сброшенный и обессиленный – я живуч, как простейшее. Что ж, закроюсь. Отсчёт времени ожидания.

20:01 

Cogito
Закрытая, затемнённая комната, наполненная колыхающимся раствором чувств. Внутри – человек, человек – эмбрион. Подвешен к потолку на скользких канатах, растянут ими из центра комнаты к стенам и тихо колеблется вместе с жидкостью, подвластный ей. Ресницы вздрагивают –человек готовится проснуться и существовать. Но это будет ещё не скоро. Он ещё не создан. Сначала – пропустить через себя всю смесь, наполняющую кокон-комнату, научиться дышать ею, густой и терпкой. Сначала – увидеть тысячи мрачных снов, с каждым вдохом раствора проникающих внутрь и становящихся частью его тела. Сколько бы он ни пробыл здесь, всё останется неизменным до далёкого момента созревания. И – комнату встряхнуло что-то огромное снаружи. Там разрушился мир. А внутри – эмбрион случайно открыл незрячие глаза, начал дёргать – сильнее и сильнее – неслушающимся, неготовым телом. Натягиваются, лопаются и обвиваются вокруг матерински-жестокие верёвки. Эмбрион – на дно комнаты. Впервые – прикосновение; он не покрыт кожей – ожогом боль, судороги и новые касания. Не понимая, в панике сокращает мышцы. Движения замедлены густотой вокруг, и от этого – всё более мощные, расхищающие. С потолка падает оборванная привязь – удар по голове и ослепление белой вспышкой.

21:18 

Имя - заклинанием.

Cogito
Потолок. Невероятно белый. Много раз моргаю – всё ещё белый. Прислушиваюсь, причувствываюсь – пытаюсь ощутить своё тело во взаимодействии с пространством. Поза опрокинутого распятия: руки пригвождены к кровати стальной тяжестью капельниц, ноги – горой одеяла. Будто вынули шейный отдел позвоночника и вставили огромный винт: не повернуть головы без разрезания мозга, и по спирали стекает медленная тёплая боль. Толчками продвигается от затылка, ниже, и рассеивается где-то на равнинах спины. Изнутри в черепной коробке вытанцовывают чечётку красные зубатые конвертики с вложенными пожеланиями.
Кремация мечты. Из пепла можно сделать искусственный алмаз. Алмаз – самый прочный материал. Выгранить крохотную колонну, вставить как подпорку к готовому рухнуть сознанию. Но и она сломается. Мечта убита зря. Всё зря.
Может быть, выход – в окончательном переходе в фантасмагории, в заменении ими реальности? А почему нет, если реальность не по мне скроена: узка там, где нужна свобода, и чересчур просторна, где должна держать тугим корсетом. Я не могу отрезать часть своей души и наростить что-то ненужное, чтобы было впору. Хотя – своей ли? «Своей» – принадлежащей моему разуму, но она ему не принадлежит, она ему не подвластна. Может быть, «моя» душа – лишь обособленная часть огромной мировой души… Обособленность телом исчезнет с его смертью. И если ей плохо – не отпустить ли?...
Ага, идут. Несут шприцы. Что ж, я не против общения с химией. Пожалуйста, вот мои вены, вежливо отчётливые, готовые принять нового собеседника.
Вдох – выдох – вдох – и
Итак, падение началось. Сейчас я здорово повеселюсь, выбивая остатки мощности из потрёпанного сознания. Добивать себя всегда невероятно весело. Гремучая смесь бессилия и химического розового – принимать венами последнее, внутри встретятся. Раскуривая экстаз, втягивать дурманный дым и смеяться без повода. Я не жду возвращения – я впервые делаю то, чего мне действительно хочется: первым начинать и первым заканчивать каждый новый отрезок пути. Смех – пролог к действию эликсира, скоро меня не будет, и сейчас понеслись самые забавные минуты. Вопросительная интонация в голосе белого халата, и в нём же – зло отвечающая. Благодарю за укол, больше мне ничего не требуется. Хрипловатый смех транквилизатора вторит моему звенящему, вдали очень красиво крошится не успевшее спрятаться за море солнце. От кончиков пальцев идёт по костям холод. Здравствуй, добрый мой знакомый, наконец-то мы пообщаемся на равных. Скажи, тебе нравятся те ледники? А не спеть ли хорошую песню? «Твой сон – твоя крепость… Далеко, там, где неба кончается край, ты найдёшь… потерянный рай…»

@настроение: химия

14:12 

Cogito
Он ушёл, захватив с собой ниточку, тянущуюся из моей души. Теперь, чем безнадёжнее Он удаляется, тем больше распускается, разматывается в пряжу болей душа, спутанной неразберихой падает в никуда. Грудь вжимается вовнутрь до боли. Раньше где-то там, в самом укромном месте, было что-то живое и тёплое, нежное и родное. А теперь оно вырвано, изнутри расползается ледяная колючая пустота, окровавленные лохмотья нервов трепыхаются от толчков ветра и ударяются о перила моста. Во мне нет ничего, кроме дергающих плечи судорог. Всё сошлось в одной маленькой крупинке времени вчерашнего дня: Его уход, уход силы продолжать, уход способности писать. А я остался один, незащищённый, со всех сторон – с ободранной кожей, со всех сторон открытый ветру, снимающему что-то слой за слоем. Когда он дойдёт до души, я, наверное, упаду. Прошивая насквозь холодом, ветер усиливает свои порывы – или мне это кажется, потому что до души осталось совсем недалеко. Уже сложнее держаться за перила – облокачиваюсь и наваливаю на них остатки себя.
Качнувшись ко мне, волна по-приятельски взмахивает волной. Странное состояние: пьян без капли алкоголя. Все признаки опьянения корчат рожи из-за фонарных столбов и прыгают друг за другом. Это явная галлюцинация, но она мне симпатична. Больно, сильно. Пространство подыгрывает чертям и начинает искривляться, смыкая верх и низ в круглое зеркальное. Плечи что-то ожгло, словно десятком маленьких кнутов, меня оторвало от перил и кинуло на мостовую. Лица, похожие на человеческие, только уродливо угрюмые, склоняются ниже. В их зрачках – отражение моего, ненавистного лица. Тошнотворно. Голоса глухие, издалека, непонятный какой-то язык. Мой голос, то ли свой, то ли чужой, выкрикивающий какую-то веселую больную ересь. Недоело. Устал, сломался, пролетел немного по инерции, теперь падаю. Удар, ощутимый – я бухнулся в собственное тело. Ещё одна тяжелая попытка встать из него. Неимоверно грустное лицо меня взглянуло откуда-то и разорвало пальцами кожу. Под ней – космическая пустота… На – до – е – ло. Закрываю глаза, не хочу больше их открывать и не буду.

@настроение: отвратительно-суицидальное

17:37 

Cogito
Я понял, как я жил. На износ. Максимальная выработка мыслей, чувств, действий – чтобы почувствовать, что живу – пока не сломаюсь. Понял, когда сломался. Тот страх и сон в коридоре – никогда я не чувствовал усталости сильнее.
Пока я спал, Он приходил, теперь Он уже не вернётся: несколько слов гуашью на стене и – недавняя моя вспышка проклятий к жизни – кляксы рядом. Мы вместе разрисовывали стены комнаты, справа – Его утончённые, изысканные цветы, слева – мои взбудораженные росчерки. Сначала, условившись, мы разделили комнату поровну, но так получилось, что я расписал еще и стену с окном, а Он – дверь. Потолок стал общим – хорошо помню, как мы взялись за него. Ненастье, жутко горькое снадобье, которым он поил меня, больного, золотистый цвет того, что мы пили потом. Я первым возмутительно нарушил белизну потолка: налив в рюмку синей краски, подбросил её вверх, упал на пол и расхохотался. «Лилия» - мечтательно вздохнул Он. Наверное, в этот момент он ещё не был пьян. Передвигая табурет, волоча по полу измаранные простыни с запутавшимися в них кистями, Он уверенно рисовал цветы – крупнее и раскованнее, чем их братья на стенах. Я смеялся и кидал в потолок кисточки, обмакивая их во все оттенки синего. Неистово и вдохновенно Он запрокидывал голову, выплёскивая на каждый новый бутон по рюмке нашего напитка. Когда Он упал навзничь и подхватил мой хохот, потолок был похож на ворота в другой мир, увитые волшебными цветами, соцветиями, любовно сплетёнными стеблями. Что мы говорили потом – я уже не помню.
После преображения скучной побелки в чудо Он не приходил несколько недель, но тогда я знал, что придёт. Сейчас – знаю: ушёл, чтобы не возвращаться, ушёл вперед из моего замкнутого пространства. Да, и сегодня ворота в цветах начали разрушаться, я уже находил разноцветные с одной и белые с другой стороны кусочки на полу. Неужели это конец, неужели мечта так и не приоткроет створки в свой мир?...
Стою, согнувшись вопросительным знаком, символом вечного своего гнёта, над палитрой. Минут, наверное, сорок. Или часа два. Долго – так точнее. Привносить какую-либо чёткость в деление времени не стоит: вне меня оно безгранично, а для меня – настолько ограниченно, что этот отрезок никак не назвать. Если я не смогу за своё время взять кисть, дотронуться до краски, а затем оставить хоть какой-нибудь след на чём-то, то я погиб. Брямс. Время вышло. Я погиб. Что теперь остаётся делать? Внутри сухо и пусто, ничто не просится быть созданным. Я был творящим разумом, а теперь ощущаю себя держателем для кисточки, застывшей в нетерпении. Сейчас она на меня обидится, и это будет последнее живое существо, с которым я расстанусь.

@темы: попытки, Художник

18:06 

Cogito
Где предел этим разнузданным бесчинствам, которыми дразнит жизнь, давая дотронуться и тотчас скрывая прекрасное? Может быть, она находит веселым или забавным проходиться ножами по человеческой душе, разбрызгивать танцующими ступнями кровь? Ей плевать на меня, на всех них – живущих и существующих, на всех, кроме себя, развратной, жаждущей жестокого наслаждения. Что это, как это точнее обозначить? Судьба – отговорка для сдавшихся, воля божья – для слепых. Кому мне тогда следует адресовать свою ненависть и презрение, которое испытывает гордый слабый к недостойному сильному? Что ещё возможно было забрать у меня? Я смеялся, я, нищий, я, страдающий, я, блаженный – смеялся от прихождения к последней степени наготы и свободы. Чему она могла завидовать, эта сущность, чего желать их моего имущества, лишь для меня значимого? Убогая, она возвела свою фантазию в должность ищейки чужого счастья. Забрала. Но я торжествую над ней – неимущий над имущим, летающий над отягощённым. Бейте меня – пожалуйста, мне не жалко! Берите, упивайтесь!

@темы: дикое

17:16 

Cogito
Тень кошкой взбежала по стене. Сердце приподнялось, перевернулось и застыло в неестественно болезненном положении. Безотчётный ужас: вдруг всем этим клыкам и когтям взбредёт в голову броситься на меня, разодрать на клочья, чтобы пировать, в неистовстве отдирая один от другого кусочки нервов и подкидывая обрывки в воздух… Оцепенение и холод ритмично наносят глубокие уколы, стремясь достать до тёплого центра и пронзить его. Чувство надвигающейся жути и невозможность шевельнуться – как мелкая живность под взглядом удава. Совсем рядом, почти в ладони дверная ручка, но очарованность ужасом замедляет время и выжимает в пространство силы из моей руки. Паралич. Всё внутри скручивается и потихоньку начинает разрываться, перетянутое до предела. Спазм в солнечном сплетении – рывок – отпуская, хлопаю дверью, ощущаю её тяжесть и мощь. Мелко-мелко дрожат плечи, будто только что с них сняли непомерный, но ставший привычным груз. Приваливаюсь к стене – кажется, что и она дрожит, ещё ощутимее, чем я. Жаль стену: ей не отгородиться, не спрятаться от страха. Жаль себя, немного больше: сколько придётся мыкаться, прежде чем достанусь ему на ужин… Равнодушная ко всему, стена, давай, я стану частью тебя, приму как собственное твою безразличность и неподвижность. Молчишь? Молчи. Кольнуло в сердце, всё ещё не желающее спуститься, загнанное куда-то наверх. Тень, тень, только тень – пытаюсь заговорить себя, как в детстве мамы заговаривают детишек от ночных страхов. Наверное, они их обнимают, укутанных в одеяла, и сажают на колени. Не знаю, со мной такого не проделывали.
Странное зрелище, если взглянуть со стороны: прижавшийся к стене, обхвативший изломами рук колени, скорее взрослый, нежели юный человек среди хаоса нагромождённых предметов и пустот. Замереть – так редко приходящее и боязливо сейчас приближающееся чувство спокойствия. Ещё бы немного уюта сюда, в холодный коридор, но как его позвать? Сквозняк.. Дверь не заперта: вскочить, ударить по щеколде, опуститься, придерживаясь за стену, обратно, на пол. Прижимаюсь лицом к линолеуму – неприятный, неживой – плевать. Что-то знакомое шарит по моей одежде, подношу к глазам – рука, собственная, привычно худая; отпускаю – продолжает ощупывать пространство вокруг, ища, что угодно, что – ей одной понятно. Здравствуй, существо, давай знакомиться? Успокаивается её шебуршание, когда в кулаке слабо зажат обрывок бумаги. Какая глупость: это не защитит от поджидающего за дверью страха. Рука, не бери пример с меня, он напрочь дурной, ищи что-нибудь более полезное. Ну куда, куда ты опять, чего надо-то? Дожил: собственная рука пообщаться со мной не хочет.
Надо бы встать, уйти подальше, в комнату… Измотанный организм – против, ну и валяйся, как куча барахла. Впрочем, так не намного теплее, чем было бы на кровати. В целом, можно сказать, что даже и уютно – что угодно ведь можно себе сказать. Э-эх, вот только дотянуться до шторы, живописным комком разлёгшейся в углу, укутаться, спрятаться…

@темы: пространственное

17:04 

Смысл вынут.

Cogito
Эти кусты пристально смотрели на меня несколько минут, пока я притворялся, что не замечаю уколов их холодных острых взглядов. Я обернулся – они тотчас спрятали иголки пытливых взоров, притворились ни в чём не замешанными, неодушевленными растениями. Чувство расползающейся по моему лицу улыбки – как химия по воде. Я её разгадал, рассекретил, распознал, эту якобы невинную пенистую зелень, в каждом листочке злобно рычащую на меня. Но за что она меня ненавидит? Не я дал этой сущности облик кустов, пассивную, скучающую от себя форму. Мне кажется, что всё должно быть наоборот: та хищная, трепещущая и жадная до жизни концентрация, воплощённая в ветках и листках, должна была бы иметь моё тело, а я – являться растением. Наверняка она со мной согласна, наверняка ей хочется прокусывать чьи-то жилы, бежать, кричать, бунтовать. А мне не нужно ничего из этого; моё сознание было бы удовлетворено созерцанием: так ему удалось бы разглядеть что-нибудь и, может быть, что-нибудь наконец понять. Куст, я бы с огромным облегчением поменялся с тобой обликом, если бы знал, как. А я ничего не знаю. Кто допустил эту ошибку, умудрившись перепутать меня и куст?!
Я ничего не знаю, у меня есть только бесконечные вопросы, открывающие через свою бестолковую суетливость непомерную пустоту моего сознания. Если я ничего не могу постигнуть (жизнь слишком быстро меняет кадры), то для чего тогда я живу? Разве я просил такой жизни? Нет. Она мне не нужна, отдайте её тем алчущим движения и действия созданиям, которые заточены в кустах, камнях… Не хочу, чтобы меня ненавидели только за то, что я человек – я ведь в этом не виноват.
Остановка. Я оправдываю себя, а губы скручивают тугой жгут улыбки, будто отдельно от меня думают о чём-то противоположном. Я не хочу злорадствовать, но почему же таким диким оскалом отвечаю кусту, я, более слабый, не имеющий в своей природе ничего хищного? Что-то звериное во мне ликует, наслаждаясь бесполезной превосходность моей плоти. На каком-то там уровне я всё же остаюсь неприятным животным, эгоистичным, не несущим в себе никакого разумного начала. Омерзительно. В минуты осознания подобного представляешься себе жрущей амёбой; невольно возникает желание, чтобы поскорее сожрали меня, покончили с этим ужасом и позором.

@темы: о сути

Замкнутое пространство

главная