• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:30 

Cogito
Ты научил меня, что смерти нет, что есть только дорога, расчленяющая жизнь своими поворотами, спусками и подъёмами на обособленные переживанием отрезки. Научи же меня подняться чуть выше, чтобы идти не по колкой поверхности, усыпанной осколками чьих-то раскрошившихся жизней, а по стелющемуся ковру отрешенной безразличности – или воображения, преображающего дорогу в фантазийный лес, блуждание в котором доставляет неизъяснимое удовольствие – но чтобы не было растворено чувство направления. Или, может быть, стоит составить сухие бутоны моих идей в собственную дорогу к горизонту, чтобы кто-то, танцуя, прошёл по ним в огненное небо, ни цветка ни нарушив… Пока я – по скалам вдоль обрывов, по сухим пустошам, по руслам ручьёв сквозь ледяной туман – и втыкая в чёрное небо цветок за цветком для кого-то. Преодолеть per aspera для чьего-то ad astra, прижигая верой все раны, ибо пока я дышу и иду – я цвету…

11:35 

Cogito
Времени не существует. Есть я в центре нескольких раскручивающихся спиралей, лежащих в разных плоскостях и пересекающихся лишь в моём сознании. И я не знаю, по которой из них двигаюсь, потому что вижу все и ни одной не чувствую. Разные возможности развития сюжета моей жизни – эти разные спирали, и я лишь догадываюсь об отличающих их направлениях и размахах. А ещё есть фантазия, которая приводит в движение застывшую систему спиралей, расплавляя их и сливая металл каждой в одну на всех чашу. С опаской заглядываю в неё: кружащиеся смуты, боящиеся неизбежного смешения, отчаянно пытающиеся отстраниться друг от друга и лишь усиливающие этими порывами взаимопроникновение в самых причудливых вариациях. Фантазия, кружась, танцует вокруг чаши и меня, застывшего над ней в изумлении, взмахивает подолом синего платья, на который нашиты непрочными нитками жемчуга маленькие миры, звенящие при соприкосновении и раскалывании. Смеясь, толкает меня к чаше и окунает моё лицо в смешение смут из судеб: множество вспыхивающих и освещаемых пламенем от собственного сгорания чёрно-белых фотографий. Это кусочки будущего, палимпсесты, в разной степени покрытые фантастичностью как вторым слоем: я – с чьей-то радующейся семьей – в лесу за мольбертом – обнимаемый незнакомой скрипачкой – с Художником, подправляющим крылья кровавой бабочки на Его последней картине… Так нельзя! Судорожным порывом пытаюсь ухватить этот поток, бывший спиралью – которой?! – но он уже неотличим от других расплавленностей, всё быстрее крутящихся и выплёскивающихся на синее платье, окропляющих миры и жемчужины. И вот чаша почти пуста, а я рыдаю, пытаясь удержать рвущуюся продолжить танец хохочущую фантазию.

11:35 

Cogito
В пальцах крошится что-то хрупкое, что-то падает на пол, уничтоженное. Печенье? Откуда оно у меня?... Напротив сидит старый художник и рассказывает, как в детстве Альмин таскал у него краски и разрисовывал заднюю часть их дачного домика, прячась в кустах смородины. Отец негодовал, а старик усмехался, понимая, что жизнь его внука отныне будет подниматься по той самой дороге, что белым узорным потоком вьётся вверх по стене дома. Альмин сторонился людей, убегал из дома, называл другом любящего, выдумывал себе жизнь, будто уже знал её и хотел переиграть по-своему, и застрелил себя в двадцать, переселившись в принявшее его смешение дождя и музыки. Старик твердил, что всё было верно, и считал себя виноватым: знал, что Альмин проживёт недолго, а знание – это ответственность за знаемое. Жалел, что не может забрать картины: они отданы мне, и я их никогда – никому – ни за что. И просил, чтобы после своей смерти я их оставил ему. И свою музыку тоже. «Ты не хочешь спросить, что я знаю о твоей смерти?». Я улыбнулся, легко, как птица весной расправляет крылья – и раскрошил ещё одно печенье, отхлебнув сладковатого чая. Взгляд старика – глубже, чем корни, ёмче молчанья – он ведь всё понимает, похожий на путешествующего во времени вечного да Винчи. И продолжает рассказывать о жизни Альмина – какой она была и какой могла бы быть.

11:34 

Cogito
С разбега из сумрака врезаться в перила – замереть, почувствовав быструю череду взрывов холодного воздуха в лёгких… Набережная, возвышающаяся над рекой – по задумке города людям надлежало гулять здесь, но я спустился по пологим плитам к самой воде, предчувствовавшей сон – предчувствуя вместе с ней и его, и – чуть дальше – новое пробуждение.
А кутающийся в темнеющий вечер город золотится рядом и не знает, что я кажусь себе крылатым, расправляя за спиной полотна холодного воздуха. Всеобъемлющая ночь – рядом со мной, даёт мне ощутить в ладонях пушистую темноту, вбирающую в себя город – подержать его в своих руках: как горсть золотой пыли. Подкинуть бы вверх, пусть осыпет и сделает видимыми недвижные ступени в небо, которые сокрыты от бродящих по земле. Нет, маленький город, я не рассыплю тебя. Положу на один из осенних листков, которыми украшена грань набережной и воды – остальные взовьются и с тихим кружением замкнутся комнатой, в которой мы будем сумерничать: я и посланное водой предчувствие. А к утру листья растворятся, как капли сумрака в рассветающем воздухе, золотая пыль окажется серой, будто это не я сам собрал её темнотой с фонарей и бессонных окон, а город подшутил надо мной…
Почему-то я почти не удивился, когда на моё плечо опустилась чья-то рука – наверное, списал на странное проявление привычных моих собеседников: темноты, ветра, холода… А в реальность меня осторожно окунул голос, взволнованный старой болью и сам немолодой: «Ты тоже кого-то потерял?». Незнакомый, но не чужой человек того возраста, когда художники лишаются числа лет и становятся похожи на свою мудрость. Подталкиваемый странным ощущением, что какой-то предел только что превышен, нанизываюсь на взгляд – вспарывает поверхность прошлого и выпускает на волю стремительные, во все стороны рвущиеся воспоминания, что теснились в одном сердце, ломая крылья, причиняя боль и ему, и себе. Незнакомый проводит рукой по моим волосам – ею движет что-то сильное и спокойное – и я почти задремал, опустив лицо на его плечо, пахшее пылью и краской. Краской? «А у меня – внук… Совсем молодой, как ты… Художник…» Сверкнул призрак Альмина, как вспышка, и, кажется, Его видел и я, и …

11:34 

Cogito
Алхимическая реакция одиночества и темноты в колбе замкнутого пространства, в результате которой возник я: пространство, создающее себе автора. Художник прошёл его насквозь на своей дороге ввысь. Может быть, призыв продолжить путь в Его последней картине значит для меня начать путь… Не искать, куда – главное, чтобы осуществилось откуда. Смотреть на мир за стеклом – какой же он? Нелепо было бы полагать, что он меня ждет, чтобы любить или ненавидеть. Просеребриться сквозь него тонкой, незаметной линией всполохов. Куда? Не за Художником: я не бог, не тот, кто может вести за собой кого-то, одновременно создавая впереди новые миры. В Никогдето – мой живой, дышащий этюд другой реальности, завершать его. Не станет ли оно новым замкнутым пространством? Для меня – нет, но возможно, для кого-то другого, как эта, созданная кем-то неизвестным комната – для меня, с тем лишь отличием, что это пространство будет не физическими четырьмя метрами, а безграничным духовным миром. Для кого? Для продолжения моей жизни в чьей-то лучшей, для эволюции. Художник, ведь это – путь? Твоя пуля не только освободила тебя от тела, она ещё и пронзила мою колбу…
За стеклом солнце сверкнуло в чьих-то золотящихся волосах… Альмин, это ты зовёшь меня? Во дворе тонкая фигурка – не понять, юноша ли, девушка ли – помогает ребёнку строить что-то, кажется, домик из белых пушинок и сухих травинок. Выбегаю из подъезда – её уже нет, но кто-то походкой, напомнившей бы старому артисту лёгкий танец, перечёркивает улицу, рисуя карту такого города, где можно было бы найти готические соборы и торгующих цветами красавиц. Кидаюсь за ним – и устремляюсь в другую сторону, где гитарист заклинает музыкой змею-улицу, но это слишком похоже на бегство от неё, если вглядеться в порывистые движения. За отзвуком прозвеневшего смеха – за всполохом плаща – за ликованием солнца на стёклах чьих-то очков – пытаясь догнать все подсказки, что оставил Художник в этом мире…

11:34 

Cogito
Желание удалить жизнь. Больно. И страшно вдруг очнуться в пустоте. Но невыносимо знать себя. Желание боли для тела: налгать себе, что она, сильная, но не изощрённая, заполняет внутренний вакуум. Нет. Ревность к прошлому процарапывается из груди – неспокойная ветка с шипами, каждый из которых пытается уничтожить болезненным уколом-напоминанием о чём-то упущенном молодого Аллоля, того, что был рядом с Художником. Целовать Твои руки – этого было бы достаточно, чтобы называть Тебя богом! Я вспоминаю Тебя, мой … я вспоминаю Тебя…
Кинуться в воды памяти. Пока что у меня есть наша история – пловца, у которого нет ничего, кроме бескрайнего океана, и океана, у которого нет ничего, кроме безрассудного пловца. Это абсурдно – держать в руках океан, но я верю, потому что в моих ладонях – всплески льющейся бескрайности, в моих ладонях – Он… А я – в Его потоках. Чувствовать это… Пытаться удержать ускользающую память…
Очень тонкий, как стебелёк или травинка, и лазурные глаза – лепестки или кусочки неба, и поток белых волос, разбивающийся о плечи, хрупкие, острые. Цветок у ручья в горах, близ чистейшего неба. Высокий и юный, стремительно проносящийся к самоубийственному финалу собственной жизни. Такие живут недолго, но только в них влюблена ревнивая к жизни вечность. Вся судьба записана цветом глаз: в отчаянную черноту зрачков падающая лазурь воплощается попытками и срывами, начинающимися из пустоты дорогами, с которых нельзя не сорваться, ибо – только в небо. Глаза, как стихи символистов, могут рассказать понимающему о неземной тоске по высокой небесной отрешённости – то ли молодого поэта, то ли утреннего цветка на неоконченной картине…
Таким я фантазировал Его – продолжал, как хотел, в мной выбранных направлениях то немногое, что знал. Потому что любил. И даже не любил – творил из Него образ, чтобы дышать Им другим, чтобы мечтать о Нём… Прости… А ведь Ты был кареглаз – и это уже совсем другое божество… Не ручей – космический океан. Не срыв с дороги в небо – а уход выше, за его пределы. Я понимаю это сейчас. А раньше… Ведь чем меньше знаешь человека, тем проще его вписать в свою внутреннюю биографию. Как в текст: одна строчка, немного изменённая, но сохраняющая связь с инвариантом, ляжет лучше, чем отрывок, который уже создан, и который нельзя дофантазировать. Поэтому любовь – это восхищение, любование далёким и неизвестным, смешанным с изрядной долей собственного творчества.

11:34 

Cogito
Я почти ничего не видел в этом бегстве: передо мной колыхался призрачный силуэт Художника, протягивающего ко мне руки, по которым стекает кровь, молящего о чём-то и всё дальше отступающего в неспокойный, стирающий Его мрак. Каждая капля из ладоней – всё громче о темноту, и звучные всплески будто отмеряют неровные, торопящиеся секунды. Моя душа, вырываясь из тела и опережая его, в порыве касается кончиков Его светящихся пальцев, в тот же миг окончательно исчезающих. Разлетается на куски, остановившаяся и настигнутая разрывающим воплем сознания: «Не успел!» – и тысячу раз повторённое Его имя, в одном звуке, из которого вырываются разряды молний. Падение с простреленным разумом.
…Каждый из кусочков души превращается в облачко праха, медленно поднимающегося надо мной – распростёртым на какой-то беспредельной скале, бездвижным. Сероватое облако принимает очертания тела и падает, рассеиваясь, когда пульсирующий клок вырывается из груди. Щурюсь: пепел опускается из темноты, как выпавшая снегом обречённость, чуть слышно шелестит погребальную песнь. Не жить.

11:33 

Из-за смерти

Cogito
И даже в акте смерти Альмин проявил себя, как Художник: кровью от выстрела – тёмной узорчатой бабочкой – закончил картину. Идея дороги отделяется от самой тропинки и поднимается выше, над горизонтом, проходит сквозь игры пространства, которое предлагает ей решить загадку, и устремляется… Не ясно – куда, а помнящие смерть очертания изящных крыльев так близки к ней… Как временное пристанище или обозначение границы, за которую не пройдёт тело, и нужно только преодолеть притяжение крови, чтобы продолжить путь. Может быть, это то, что шептал себе перед выстрелом Альмин: преодолеть, продолжить… Может быть, это то, что Он хотел сказать рисунком, оставить кому-нибудь найденное.
Вкрадчивое свечение надежды пытается просочиться сквозь плотное переплетение безответно мрачных вопросов «куда?», но безнадёжно. Лишённое возможности шевельнуться, отхлынуло, затаив обиду и пообещав себе подавить желание проникнуть в моё сознание.
Это повторяется каждый оборот суток, каждый раз, когда солнце приходит проведать застрелившееся солнце и плачет над обагрённым горизонтом, виня себя и сгущая свою тоску в темноту. Убившее себя небо последним усилием натягивает саван из траурных облаков, а ветер воет от своей пули в агонии, и хлещет потоками дождь – прозрачная кровь. Самоубийство природы – но ей позволено воскресать, чтобы повторять его бессчётное количество раз.

07:32 

Жизнь в промежутке между выдохом и вдохом

Cogito
Между первой частью истории, только что закончившейся, и второй, предстоящей, проходит лето.
Этот промежуток жизни Аллоля наполнен (если только пустоту можно наполнить) случайными всполохами - им написанными текстами.

Комнаты

07:22 

Cogito
Небо тёмное, почти чёрное, оно тоскует о Художнике, выбравшем собственную реальность. Небо безнадёжным раненым ревёт в унисон с землей и с моей душой, но только я смогу уйти к Художнику, звавшему меня с собой. И – острые, непроглядные края неба тянутся вниз, бездумно вспарывают горизонт и надвигаются, сужая фантастический стальной круг лезвий, центром которого стану я, превращённый в мертвеца.
Здесь нечего делать, здесь не находятся смыслы, и если эта реальность уже не служит для встреч с Альмином, мне незачем ей принадлежать. Лезвия сходятся на шее, режут, смыкаются, расходятся, втягиваются обратно в небо. Льётся кровь. Льётся смех. Небо, ты неправильно выбираешь врагов, меня не тебе убивать. Забирай меня, Никогдето! Звук зова разлетается на вспышки. Делай из меня что-нибудь, что будет наполнено смыслом! Крохотные огоньки кружатся в воздухе и поют, устремляясь вверх, отталкивая искусственную темноту вечернего земного мира. Уходить, возвращаться – это всё сложно, слишком сложно. А простое – необратимо, но я решился. Забирай! Мои руки – режущие потоки ветра, мой голос – частички Никогдето, хлестнуть тёмное перед собой. Дико рвутся и мечутся, как ткань, обрывки пространства, между ними – проход, видны звёзды, чудесные, танцующие в межпланетном ветре. Сгущённое в белые капли время испаряется и сыпется, вмешивая пылинки в буйство распадающихся клочков, размывая границы раны реальности. Кинуться в проход, разламываясь в падении. Внутри – металлическая стружка по шершавому живому камню – невоздух…
Аллоль Блальдье мёртв для вас.
______________________________________________________мёртв_________________

09:50 

Cogito
Хоронили Художника. Много людей, лица – как взрыв конфетти, но за ними – пустота, за несуразными кусочками бумаги. Шелестят-шелестят, хором нараспев вспоминают несущественное, и причитают, единая масса актёропублики. Где, где мой Художник? В коробке, границы которой прикрыты цветами. Будто неразумные бумажные люди, пытаясь оправдать для себя смерть введением её в привычный антураж, надеются ещё и искупить свою оплошность этой запоздалой дарёной роскошью. Они угадали, Альмин любит цветы. Но они угадали случайно. Как Он красив… Но смерть успела наследить на лице. Белоснежный горный профиль – тоньше, спит река белоснежных волос. Усталость медленно ускользает, виновато исправляя следы своего присутствия так, будто её не было. Подходит кто-то, похожий на Альмина, наверное, отец – красив настолько же. Кажется, ничего не понимает из произошедшего, ходит вместе с подвижными бумажными фигурами, оживленными на какое-то время событием смерти. Жизнь Художника, нерастраченная, расплескалась и окончательно расходуется в их движениях. Даже в невероятно ярком неискреннем солнце. Всё, что было у Него, спешно расхищается жизнью, не имеющей на это никаких прав. На искрящийся смех, чтобы раскидывать его отголосками по другим звукам. На незаметное сверкание, перенесенное на капли росы, которые скоро исчезнут. Художник создал себя сам, и это его первое, незавершенное, шедевральное творение, которое сейчас завидующей жизнью усердно рассеивается. Теперь мы сможем видеться только на Его картинах. Я сумею их прочитать и войти, буду жить там, откуда моего любимого не выгонит никто и ничто – в Его реальности.
Похоронили, рассыпали. Художник, любимый, как этот мир тебя растратил!... Смотри: облако, такое, как ты любишь: свободное движение кистью и вытанцовывающая обработка по краям, отходящая от основного направления. Такие облака ты создал. Ты мог, потому что прошёл путь правильно: способность и её осознание – абстрагированность – самостоятельность – демиургичность. Понял, что сможешь, и что сможешь создать; отказал в навязчивом предложении шаблонов миру, стремящемуся к бесконечным повторениям; ушёл от него, погружаясь в собственную реальность и творя её, один, от первого элемента до вершины. Твои картины – это вход и направление, к светлому голубому, спокойному, свободному, к тому, что выше земли и, кажется, выше того неба, которое видно отсюда.

05:52 

Cogito
Читай себя, недописанный текст, узнавай свою боль в каждой строчке, протяни ей душу для вышивания новой абстракции! Космическая вертикаль слабеет, грубо толкаемая безразличием, по ней уже несутся вскачь трещины – ты не успеешь дочитать, Небо упадёт на Землю. Это перевернётся и придавит тебя твоя страница книги, тяжёлая, как тысячи железных миров – задыхайся между двух скал из пергамента, умирай, Аллоль Блальдье! Смотри сквозь сужающуюся щель, как вдохновенно танцует на полотнах ветра твоя агония – обнаженная красавица с драными крыльями. Она дразнит всеми изгибами совершенного тела, взмахивает бронзовым облаком кудрей и, отходя дальше, скалит острые зубки, потому что теперь она будет жить несколько часов вместо тебя. Но красавица не успевает увернуться – Альмин обхватывает её, кидается к тебе, в пространство обречённого, прижимает её к верхней странице – она уходит в текст. Альмин приподнимает лист, но ты уже почти внутри текста, не можешь двинуться и не понимаешь происходящего. Страница падает, сминая и вталкивая в непонятное пленника Аллоля Блальдье и художника Альмина Ольтано.
Это мне снилось. Это я рассказал Художнику. Он грустил: не успевал закончить картину (тёмный горизонт, игры пространства, резвящегося над поверхностью земли). Небо кашляло вместе с Альмином глубоким болезненным громом, но от этого соучастия становилось ещё горче. «Страница упала» – вспышкой непонятного смеха сверкнул Художник. Я молчал. Паутина в углу всегда ловила сны-невидимки, но сейчас она была почему-то порвана и жалостливо протягивала свои тоненькие ниточки вниз, ко мне, будто я мог её залатать нашептываниями. «Аллоль, я хочу в твою музыку, сыграй меня, мне будет не страшно умереть…». Я согласился сразу, но Он будто не слышал, продолжал просить, пряча глаза. Настоял, чтобы я играл на балконе, под дождём – хотел слушать музыку, смешав её с неразборчивым бормотанием больного неба. Я делал всё, как Он просил. Распахнутое окно, темнота внутри комнаты смешивается с сумраком извне. Я играл отчаянную и непонятную мелодию, холод и дождь вторили невпопад музыке, но с тем же настроением. Альмин стоял в тени, прижавшись к стене, шептал что-то. Я знал, чего он хочет. На небе не было звёзд, только тучи, безысходная темнота и ливень. Художник застрелился.

15:41 

Cogito
Один нескончаемый вечер, растягиваем его возмутительную откровенность спокойствия по затемнённой ленте времени в будущее. Художник безразличен к собственной смерти, Ему лишь тревожно оставлять меня в разрушающем одиночестве, которое уже не позволит любить и верить. Когда пытаешься рвануться к человеку, оно приотпускает, как пружина, и – дёргает назад, в себя. Только к Нему одному влечение оказалось сильнее, чем взаимопроникновение с одиночеством; Он – как лёгкий наркотик, завораживает, становится необходим, зовёт за собой куда-то, куда лишь Он может уйти, сохранив себя. Издалека Художник – как светлый ручей, а подходишь ближе – взгляд срывается в необозримую до головокружения глубину, из которой ему не возвратиться, не достигнув несуществующего дна. Восторг перевесил, и вслед за уже не принадлежащим мне взглядом упал я, влюбляясь в ежесекундно изменяющиеся переливы серебряного и синего, сверкающего и глубокого, опьяняющего и задумчивого. Я приучен к Его изменчивости, идущей вглубь, и, наверное, смерть будет не сложнее всего, через что Он меня уже провёл. По одной системе отсчёта мы опускаемся, по другой – поднимаемся. Ему всё легче дышать чёрной водой, Он говорит, что она превращается в другой, истинный воздух; я верю Ему, но ожидаю мёртво-сплошной стены, которая окончит наше погружение – или только моё.
Где-то на большой глубине давящих истин есть подводная пещера, выводящая в маленький мирок размером с комнату (или это тяжесть верхних слоёв изменяет наше жилище). Тишина. Свет. Тёмный камень. Водопад. Неглубокое озерцо. Белоснежные лотосы. Струи воды. Я – под водопадом нежности. Рядом – Альмин, и это не струи, это – Его руки. Из-под напыления усталой обречённости, смываемого волшебной водой, светится Он другой, Его незаметная жемчужная улыбка, волнами накатывающий мягкий взгляд. То ли лёгкая вода, то ли струистый воздух – чудные волосы, спрятать в них лицо, дышать их свежестью… Он чуть более осязаем, чем воздух: человеческий облик растворяется, уже не нужный, остаётся самое сакральное, что-то из Неба или выше. Художник расстаётся со всем земным, что вынужден был носить как оболочку для непостижимой законами земной реальности души. Жизнь не смогла его ассимилировать, сделать частью себя. Коверкать творца – напрасность: всё наносное будет смыто, и он уйдёт первозданно чист.

18:51 

Cogito
Мне страшно: я – пациент, забытый под наркозом с воткнутым в живот скальпелем, случайно проснувшийся и увидевший свои рёбра на столе рядом, а Он – уже бесплотный дух, не чувствующий физической боли, бродящий вдоль бесконечных белых стен в поисках трещинки, через которую можно было бы сбежать. Вся жизнь – это одна огромная операционная, живущая по диким незаконам, где орудуют врачи-недоучки, врачи-садисты или сами пациенты, одной рукой – в себе, другой – в соседе. Но Художник сможет найти выход и освободиться таким же невиновным, каким был приведён сюда, освободиться, не испытав привыкания к горчайшему осознанию и не блаженствовав под принудительной капельницей официальной лжи. Он не учил языка любителей крови, не соглашался на экспериментальный обмен органами и не ходил на показательные вскрытия, случайно оказался заражён туберкулёзом от спавшего рядом ребёнка и безболезненно умер. Как свечку потушили. Его тихое тело – передо мной. Я прибит к стене осколками своих рёбер. Вместе мы – распятый.
На экране – рентген: небольшие чёрные прямоугольники из чего то не по-человечески тяжёлого рядами укладываются в сердце. Каждая потеря – ещё один. Скоро места для собственной жизни не останется. Я хочу умереть. Подожди, Художник, постой, я пойду за тобой, ты ведь можешь узнать новый путь, Художник, ведь ты невиновен, позволь… Художник…
Чудовищный бред!

22:41 

Нас двоих приютит разное волшебство.

Cogito
Мы вместе направились ко мне домой в сопровождении дорожки из капель крови, не произнося ни слова, считывая произошедшие метаморфозы с внешности. Мой Художник изменился почти незаметно, в самом глубоком основании, которое нельзя разглядеть сразу под слоем менее значимых особенностей. Он шёл. Просто шёл, как обычный уставший человек, не летел в нескольких сантиметрах над землей, едва касаясь её кончиком ступни, а тяжело наступал, будто Его невесомое тело стало грузом для рвущейся ввысь души. И волосы – не роскошная блистающая россыпь, а лежащие на спине, пыльные, помертвевшие. Пряди собраны в хвост, будто им холодно или страшно. Нет ореола, нет свечения – будто воздух вокруг как-то особенно густ и непрозрачен. Оно упало на Него, давление ещё одной атмосферы: молодой Бог осознал себя в этом значении. И, не приспособившись, шёл, как человек.
А невдалеке шли люди. Я невольно взглянул туда – в чёрное шевелящееся пятно, состоящее из множества раздельных крапинок и поэтому зловещее. Похороны. В украшенной, но тесной коробке была она, не видение, а его исток, та самая девушка, настоящая, живая, то есть мёртвая. И уже не чёрная – черноту забрали люди вокруг, проявления мира, изначально давшего этот нецвет как предупреждение для других и как подобие защиты. Она была белой, снежной, даже чуть прозрачной, как лёд, и как лёд спокойной. Даже, кажется, счастливой. Неожиданно – долгожданные губы, так целуют только сёстры.
Ничего не спрашивая, Художник дотащил меня домой и остался, постепенно превращая моё жильё в жильё своих идей.
Он был абсолютно прекрасен – Он остался абсолютно прекрасен, но по-другому, растеряв молодость и звучность и получив взамен спокойную задумчивость. С красками он не играл, а о чём-то советовался, почти не смотрел в окно. Принёс много книг, вскоре перемешавшихся с моими – брал то одну, то несколько разом, искал что-то в тени между страниц, утяжелённых чужими мыслями. Не находил и вглядывался в разрисованный чудесами потолок, будто ждал ответа оттуда, из-за созданной Им прежним двери.
Врачи сказали, что у Него туберкулёз, но в это никто не верил: ни Он, ни беззаботные краски, ни защищённые от всего своим совершенством цветы, ни переполненная пустотой комната, ни сладковато-пьяные вечера, ни углублённая в тёмное небо осень. Только я не могу притворяться, как всегда это делал в диалогах с собой: за вогнанными в шаблон улыбки губами Он видит горечь, проматывая в памяти выжимки смеха, слышит зашифрованные всхлипы. Мне страшно, потому что я не знаю, что именно Он понимает.

14:05 

Cogito
Третий день без еды. Столкновение необходимости поддерживать материальную часть своего существования и необходимости одиночества. Моя элегантная подруга-скрипка, всегда готовая помочь в чём угодно, даже в добывании денег. Улица – какофония. Люди. За спиной – стена, успокаивающе-неровная. Это хорошо, это значит, что людей нет хотя бы позади меня. Хочется, чтобы они не смотрели на меня, не прикасались, не подходили близко, хочется не видеть их лиц и движений, они неприятны. Может быть, в этом активном, жизнедеятельном тесте и есть какие-то обособленные красотой индивидуальности – но я их не вижу из-за всеобщей панической спешки, а чтобы найти и осознать что-нибудь прекрасное, нужно время и возможность пристально вглядываться. Есть тела, самцы и самки, обклеенные многочисленными ярлыками и пытающиеся демонстрировать разнообразие их комбинаций.
Кусочек пространства, временно принадлежащий мне. Скрипка – валькирия. Начать играть. Расставляя звуки из горного хрусталя, музыка обозначает границу между мной и улицей; мелодия растёт и разветвляется, как сильное экзотическое растение. Оно обвивает хрустальную основу, плетёт плотный покров, чтобы защитить меня, помочь спрятаться. Я забираюсь ещё глубже – внутрь играющей скрипки, где полумрак и запах старого талантливого дерева. Здесь спокойно. Струны и смычок движутся, совершая гармоничный танец, сюжет которого похож на мифологическую космогонию. Я вижу, как создаётся новый мир внутри музыкального инструмента, вижу блеклую сферу, разворачивающуюся в свежий и лёгкий слой внутрискрипичной реальности. И рядом со мной – то ли моё видение, то ли призрак Художника, незаметно появившийся, обнимающий за плечи, так же, как и я, наблюдающий за происходящим. Шёпотом: «я отдаю тебе всё это». «Сейчас струна порвётся» – вполголоса.
Кувырком пролетая обратно на улицу, разбивая все драгоценные преграды, хватаясь за колючий воздух и распахивая глаза: рядом – мой любимый Художник (позади него ветер кружит чёрную пыль). И тихо-тихонько, голос похож на затягивающий в тёмную глубь водоворот: «Аллоль, сейчас струна порвётся». Разорвавшийся мир хлестнул меня по рукам.

13:42 

Cogito
Если видение выбирает зрителя, он становится рабом. Видение ставит свои декорации, импровизирует и затягивает смотрящего внутрь спектакля, от которого никто не в силах отказаться. А потом – либо поглощает подчинённого, либо обрывается под влиянием внешних обстоятельств.
Мне не хочется думать, что та, с которой срисован посещающий меня призрак, умерла. Но эта мысль настойчиво двигается, шурша чешуёй, напоминает о себе лёгким, пока ещё не ядовитым покусыванием. Раньше глаза незнакомки казались тёплыми, но когда я видел её в последний раз, они были покрыты тоненьким слоем льда, только образовавшегося и ещё не получившего власти над зрением – единственным, что нас связывает отчетливее, чем перехлёстки обрывками мыслей. После этого она не приходила. Долго.
Я заметил, что видение ревниво: когда ночь идёт по её сценарию, мне не снятся мои чудные сны. Её нет уже почти неделю – сны вернулись, утопили и размешали в перламутре, как это только они умеют, сделали косточкой внутри спелого фрукта.
Жить на дне моря. Подняться на поверхность, чтобы попробовать кислорода – и остаться притянутым звёздными лучами на границе воды и воздуха, где не хочется никуда, где спокойны всевышние тучи, и подводный мир снова кажется загадочным. Безветренность сушит лицо – всколыхнуться, несколько брызг – на кожу, выпиты с наслаждением, будто раньше я никогда не пробовал этого. Между двух стихий, безразличных, но могущественных, подвластный обеим и свободный от всего остального, незначительного. Вдох воздуха – вдох воды, удовольствие рассеивается в их смешении игристыми пузырьками. Струя за струей, неслышимый поток наполняет мою пустоту, растворяя оболочку из кожи. Сознание равнодушно отмечает это. Теперь его носитель – безграничная плоскость воды, соседствующая с воздухом, это позволяет видеть невообразимо больше. Как красиво небо…
Утомлённые звёзды, застывшие в апофеозе, вынужденные навечно оставаться идеальными. Кто-то по ним находит путь, кто-то – теряет. Каждый причастен к ним в какой-либо степени от заинтересованного взгляда до обожания. Из-под воды они виделись мне другими, и только сейчас я понял их. Нужно ли это самим звёздам? Если у них человеческая сущность, то они смертельно устали. Теперь я им сродни: я – такое же прекрасное явление природы, грань воды и воздуха. А звёзды – они отражаются во мне. Может быть, я отражаюсь в них.

16:00 

Cogito
Ещё один вечер, ещё одна из чёрных бусин, нанизываемых на бесконечную нитку. Но с тех пор, как ты появилась, они стали чуть прозрачными, стали мерцать внутри едва различимым красноватым – будто там поселилась какая-то живая теплота. Густое вино, называемое жизнью – я устал его пить в одиночку, не чувствуя вкуса и не осознавая забытья. Давай, я вылью его на твою грудь: оно потянется вниз сонной абстракцией из огромных капель, тёмное багровое на светлом. Подчиняясь непонятному распределению, капли будут двигаться (замедленное распадение бус?), казаться безвольными и равнодушными. Как люди. Уходящее солнце напоследок заглянет в комнату сквозь шторы, заглянет внутрь одной из капель, отметив её золотистым… Увидит там… Что? Таких же двоих, как и мы, таких же неприкаянных, пытающихся искать смыслы, спрятанные на пересечениях мысленных пространств? Микро-мы внутри вина, макро-мы внутри всего мира и – несчастливая переходная стадия – реальные мы в замкнутом пространстве.
Я пробовал разлитое губами. Если мы так похожи, то почему на два пространственно разделённых объекта (тела) разделена одна душа, большая, однородная и, наверное, гармоничная? Она взглянула совсем по-другому, и не на меня, а как-то насквозь, не замечая одежды и кожи – подумала о том же? Это не было неприятно.
Она изменяется, она – оборотень в нападении, раздражённый неподвижностью жертвы. Стон ли, рык ли – из каких-то потаённых недр, ей самой не известных, из тех времён, когда люди были почти как звери, и когда любовь не разделялась с подчинением. Так обрушиваются в море вековые скалы, так одновременно кидается на ножи десяток рабынь – так она падает на кровать в ореоле искривлений пространства и в тисках моих – будто и не моих, непривычно сильных рук, схожих с инквизиторскими инструментами. То, что запомнится – вспышками и кусками: мгновение неприкрытой шеи внутри взрыва мечущихся волос, неналожимая на происходящее лента звуков, ресницы – как готовые к обороне копья, и зрачки – как провалы нового дантова ада. Вино – внутри моей головы, переживающей инсульт: бурные столкновения – ближний бой – волн алкоголя и крови, смешение их в разумное взрывчатое вещество.
Она изменяется. Нас ещё удерживает что-то рядом на уровне разума, но, кажется, любые комбинации произносимого начисто лишены смысла. Дистанция в несколько слов – непреодолима, будто в несколько жизней. Сказать что-нибудь необходимо, чтобы она увлекла меня за собой вниз не только этим восхитительным бунтующим телом, но и тем, что я знал в ней до этого, тем, какой я её знал. Где-то там, ниже, всё будет уже не важно, а понять происходящее мы успеем, когда будем подниматься обратно.

15:43 

Cogito
На спине лежало ровное, плотное полотно света, по-летнему прямого и властного. Он ощущался как руки, спокойные, таящие в себе нерастраченную силу, готовые защитить, если понадобится, и даже без просьбы о помощи. Или как широчайший плед, укрывающий в расточительном добросердечии всё, до чего мог дотянуться, всех, не слушая протестов и благодарностей. Воздух от окна до кровати, пронизанный жизнью в виде лучей, изменяет свою природу и перевоплощается в живое существо, гибрид воздуха и света. Его ласка, обильная, бездумная и не заслуженная мной, становится невыносима. Резко повернувшись к нему лицом (отшатнулся), рвануть штору, нелепую в своей материальности, грязную, но чёрную. Настороженность. Ожидание. Злость. Ощущение: тепло со стороны света, как милостыня – непросящему, даваемая от переизбытка. Не хочу! Это нужно другим, тысячам в тебя влюбленных; я не буду одним из, незначительной частью подтверждения твоей щедрости. Прежде чем предлагать, думай о совместимости даваемого и получающего, думай об этом непременно, если хочешь поделиться частью себя.
Родство и неродство. Я признаю только полное слияние и взаимопроникновение (если нет – дистанция), один на один, как ненасытимые враги или любящие; и только по согласию и одновременному ощущению родства в одинаковой степени. Сложновыполнимые условия? И мне нужен не тот, кто согласится с ними, а тот, кто ответит, что они и у него – те же. Поэтому – одиночество. Вполне в формате города, отличающееся от многих других лишь осознанностью. Хотя… холодное воспоминание…
Сумерки. Совсем рядом – кусочек Неба, тёмного и грустного, неприступного – и всё же неба. Глаза тёплые, во всём остальном – чёрный, непроницаемый чёрный, всепоглащающе-ледяной. Ну взгляни же, взгляни в мою сторону, отдели меня от шумной пестроты вокруг. Нет. Смотрит сквозь скрещенные ладони, сквозь стол и сквозь земной шар на небо Антарктиды, тянет оттуда холод для своей брони. Сейчас она защитит тебя, но что заберёт в плату? Я ведь вижу – глаза выдают – ты не лёд, ты просто свыклась с его оковами и принимаешь их как продолжение себя. Оборви эту зависимость от того, что равнодушно к тебе, пусть оно и сильно, и прекрасно. Иначе ты растворишься в нём. Слышишь? Не слышишь. Слушаешь что-то далёкое, да и ты уже не здесь. Скоро любой порыв крепкого ветра сможет рассеять тебя, как ничем не удерживаемую горстку чёрной пыли. Куда же отправится твоя душа? Туда, к властелину, который примет тебя как должное, как где-то блуждавшую часть. А вдруг она заблудится, потеряется? Оставайся… Давай, я буду защищать тебя. Просто взгляни в мою сторону. Из кафе выгоняют тех, кто зашёл просто погреться. Тебя и меня. Я уже могу сказать «нас».
Вспоминать тяжело. Всё, что связано с ней, слилось в один образ, в тонкую и узкую чёрную полоску, в ощущение цвета. Сначала это было как небольшой посторонний предмет внутри бьющегося сердца, явственно его чувствовавшего. Иногда, чтобы удалить что-нибудь из живой ткани, нужно прибегнуть к хирургическому вмешательству. Я не стал лезть и разбираться, расковыривая измученное подобными операциями подсознание. Не обращал внимания. Ведь не настолько уж чужеродна мне эта полоска, да она и не враждебна.
Метастазы воспоминания начались этой ночью. Мне снилась чёрно-ледяная незнакомка, казавшаяся настолько реальной, насколько может быть таковой тень из сгущенного ночного воздуха, окутанная флёром воображения. Она была как ледяная статуя с человеческой сущностью, как душа, перемешанная с изваянием. Прошла от двери к окну. Нечёткий облик: контуры размыты, почти не видны. Темнота искажала, сливаясь с шёлково-чёрными волосами, но, как на поверхности ручья, на них задерживались лучи. Казалось, локоны из лунного света были наброшены поверх её волос, словно единственный убор невесты, и только они были различимы. Струясь, свет соскальзывал, капал… Всю таинственную и хрупкую фантазию разрушил рассвет, обрушивший тяжёлым грузом своё навязчивое греющее внимание, прогнавший видение, переводя меня в состояние простого биологического сна.

19:59 

Пленник снов.

Cogito
Скрипят и гнутся улицы в фатальном великолепии брызжущих кусков асфальта. Быстротечная, изменяющаяся, живая роскошь разрушения. С предметов стягиваются их оболочки и режутся на пёстрые ленты, а рядом растёт и пульсирует груда серых, чуть трепыхающихся смыслов. Где-то на обочине, среди растений, на пространстве, из которого ещё не выломан каркас реальности – где-то там ещё осталось несколько человек. Один из них дотрагивается до искалеченного фортепиано – неполноценный жалующийся звук просачивается сквозь пуховые комки воздуха и указывает дорогу разрушению. Во время возвращения обратно отзвук был убит птицей с карими глазами, пострадавшей в этом столкновении настолько, насколько были испуганы люди. Он умерла через несколько часов, птица с блеклыми перьями. Её тело превращалось в комок мятой фольги под зловещее крещендо всеобщего Абсурда. Никем не управляемая симфония.
Я слышу её, я чувствую, как звуки проходят сквозь меня, почти не меняясь, словно тончайшие стальные нити: через все частицы организма, поочерёдно приводя их в судорожное упоение. Отчётливы только проколы кожи – отмечаемые цветными вспышками на чёрном фоне, и у каждой траектории боли есть что-то неповторимое, что не позволяет им сливаться в поток. Разные скорости, оттенки, тембры, узоры – не уследить, не запомнить. Множество нитей – самостоятельных произведений искусства, отсутствие времени на рассмотрение… Боль доводит до экстаза и, постепенно истончаясь, исчезает.
Ничего не чувствуя – просыпаюсь, неохотно выбираюсь из нагромождений других реальностей, отмечаю насмешливую неизменность обстановки вокруг меня в этом мире: живопись серыми красками повсюду. Громыхает кандалами дребезжащая радость: выбросить в серое за окном всё серое из комнаты… Не буду этим заниматься, бессмысленно. Головная боль. Снова в сон.

Замкнутое пространство

главная